Telegram
Логотип канала Жизнь в дневниках

Жизнь в дневниках

Взрослая ЦА
РКН
Прямой пост

Статистика

Подписчики
164 389
-26день
-127неделя
-303месяц
Охват поста
10 335
10 335за 24 часа
12 112в среднем
Вовлечённость
6,3%
6,3%за 24 часа
9,7%в среднем
Упоминания в других каналах

Канал упомянули 21 325 раз в 3 083 каналах

Чем больше упоминаний и каналов — тем заметнее канал в своей нише.

О канале

Описание в Telegram

Лучшие мысли и дневниковые записи По всем вопросам: ссылка скрыта ссылка скрыта Биржа рекламы — https://pomogach.io/c/m29N7e2 Сотрудничаем: ссылка скрыта ссылка скрыта ссылка скрыта РКН - ссылка скрыта

Аудитория
Женская аудитория

Оценки и отзывы

Формат размещения
6 500 ₽

топ 1 час · сутки в ленте · цена напрямую от автора

💎Эффективность за эти деньги
0,63 ₽
CPV · за показ
628,93 ₽
CPM · за 1000
Пересчитывается от формата и охвата 10 335/24ч
Гарантия выхода поста и возврат средств
Надёжность сделки
Время ответа админа
Время ответа админа
Обычно отвечает быстро
Размещений через Помогач
Размещений через Помогач
Первое размещение — за вами
Посты в каналеВсе посты
Жизнь в дневниках
Telegram · канал
Надо полюбить жизнь больше, чем смысл её, говорит Достоевский. Да, а когда любовь к жизни проходит, нам становится безразличен и её смысл. Альбер Камю Май, 1949 г. Жизнь в дневниках
5 335 просм.15 нояб., 20:25
Наша дружеская рекомендация - проект "Свидание с оперой" музыковеда Екатерины Муковозчик У Кати есть авторские лекции в записи по 30 (!) операм - это лучший формат подготовки к выходу в театр. "Никогда еще опера не была такой близкой и понятной, не воспринималась так глубоко и полно, как после Катиной лекции" - говорят те, кто уже испытал на себе этот эффект 💯 Екатерина каждый месяц проводит Завтраки с оперой в ресторане в самом сердце Москвы, где вас ждёт беседа о высоком искусстве, секреты оперы и теплая атмосфера В ноябре на завтраках опера "Ромео и Джульетта" (мест, к сожалению, нет). А в декабре — легендарная "Кармен"🔥, лучшие постановки и голоса, яркая и незабываемая подача материала Также Екатерина регулярно читает живые лекции перед оперными трансляциями в кинотеатре. Даже если вы с трудом перевариваете оперу, после знакомства с очаровательной Катей вы удивитесь, что опера может быть настолько близкой, понятной и захватывающей 🤍 Рекомендуем "Свидание с оперой"
5 897 просм.15 нояб., 19:05
6 125 просм.15 нояб., 19:05
6 162 просм.15 нояб., 19:05
6 164 просм.15 нояб., 19:05
Княгиня Екатерина Дашкова была одной из самых умных и начитанных женщин в России во второй половине 18 века. Многолетняя подруга и сподвижница императрицы Екатерины II, сыгравшая значительную роль в восшествии последней на престол в 1762 году. Первая в истории России женщина неимператорского происхождения, занимавшая высокие государственные посты: директор Императорской Академии наук и художеств в Санкт-Петербурге (1783—1796). Княгиня Дашкова оставила после себя очень подробные мемуары, они являются одним из главных источников для изучения социально-политической жизни России второй половины 18 века. Из мемуаров Княгини Екатерины Дашковой Я предприняла свое путешествие главным образом с целью осмотреть разные города и остановиться на том из них, где я могла бы воспитать детей, зная, что лесть челяди, баловство родных и отсутствие в России образованных людей не позволят мне дать моим детям дома хорошее воспитание и образование. До Риги я доехала на почтовых. Отдохнув несколько дней, я взяла лошадей до Берлина. В Кенигсберге я, по просьбе графини Кейзерлинг, пробыла шесть дней. Тут мне пришлось бросить полозья, так как даже колеса с трудом катились по глубоким пескам Пруссии. В Данциге я жила в лучшей гостинице «Россия», где останавливались все русские и вообще знатные путешественники. Тем более меня удивило, что в зале висели две картины, изображающие битвы, проигранные русскими войсками; раненые и умирающие на коленях просили пощады у победоносных пруссаков. Я спросила у нашего поверенного в делах, Ребиндера, как он это терпит, но он ответил, что не может вмешиваться в это дело и что граф Алексей Орлов, проезжая через Данциг, останавливался в той же гостинице и сердился при виде этих картин. – И он их не купил, – спросила я, – и не бросил в огонь? В сравнении с ним я очень бедна и не могу делать таких ненужных покупок: так как мои доходы и доходы моих детей недостаточны для моего путешествия, то я оставила полномочие на продажу дома в Петербурге; но все-таки я это устрою! Когда Ребиндер уехал, я поручила секретарю миссии, Волчкову, и советнику Штеллингу (сопутствовавшему мне до Берлина, где он был прикомандирован к нашему посольству) купить синей, зеленой, красной и белой масляной краски, и после ужина они оба и я, хорошо заперев дверь, перекрасили мундиры на картинах, так что пруссаки, мнимые победители, превратились в русских, а побежденные войска – в пруссаков. Мы проработали почти всю ночь; не знаю, что подумали хозяин и мои люди, видя, что я заперлась с этими господами; но я была счастлива и боялась, чтобы мне не помешали, как ребенок, делающий что-нибудь запрещенное. На следующий день я велела разложить в этой комнате мои сундуки и под этим предлогом не впускала ни хозяина, ни людей. Через день я уехала из Данцига, но перед отъездом показала нашему резиденту совершенную мною метаморфозу. Не знаю, что подумал хозяин, увидев, что пруссаки вдруг проиграли обе битвы, но я была собой очень довольна. Жизнь в дневниках
7 413 просм.15 нояб., 16:46
Из Нобелевской речи Иосифа Бродского 1987 г. Если искусство чему-то и учит (и художника - в первую голову), то именно частности человеческого существования. Будучи наиболее древней - и наиболее буквальной - формой частного предпринимательства, оно вольно или невольно поощряет в человеке именно его ощущение индивидуальности, уникальности, отдельности - превращая его из общественного животного в личность. Многое можно разделить: хлеб, ложе, убеждения, возлюбленную - но не стихотворение, скажем, Райнера Марии Рильке. Произведения искусства, литературы в особенности и стихотворение в частности обращаются к человеку тет-а-тет, вступая с ним в прямые, без посредников, отношения. За это-то и недолюбливают искусство вообще, литературу в особенности и поэзию в частности ревнители всеобщего блага, повелители масс, глашатаи исторической необходимости. Ибо там, где прошло искусство, где прочитано стихотворение, они обнаруживают на месте ожидаемого согласия и единодушия - равнодушие и разноголосие, на месте решимости к действию - невнимание и брезгливость. Иными словами, в нолики, которыми ревнители общего блага и повелители масс норовят оперировать, искуство вписывает "точку-точку-запятую с минусом", превращая каждый нолик в пусть не всегда привлекательную, но человеческую рожицу. На сегодняшний день чрезвычайно распространено утверждение, будто писатель, поэт в особенности, должен пользоваться в своих произведениях языком улицы, языком толпы. При всей своей кажущейся демократичности и осязаемых практических выгодах для писателя, утверждение это вздорно и представляет собой попытку подчинить искусство, в данном случае литературу, истории. Только если мы решили, что "сапиенсу" пора остановиться в своем развитии, литературе следует говорить на языке народа. В противном случае народу следует говорить на языке литературы. Всякая новая эстетическая реальность уточняет для человека реальность этическую. Ибо эстетика - мать этики; понятие "хорошо" и "плохо" - понятия прежде всего эстетические, предваряющие категории "добра" и "зла". В этике не "все позволено" потому, что в эстетике не "все позволено", потому что количество цветов в спектре ограничено. Несмышленый младенец, с плачем отвергающий незнакомца или, наоборот, тянущийся к нему, отвергает его или тянется к нему, инстинктивно совершая выбор эстетический, а не нравственный. Эстетический выбор всегда индивидуален, и эстетическое переживание - всегда переживание частное. Всякая новая эстетическая реальность делает человека, ее переживаюшего, лицом еще более частным, и частность эта, обретающая порою форму литературного (или какого-либо другого) вкуса, уже сама по себе может оказаться если не гарантией, то хотя бы формой защиты от порабощения. Ибо человек со вкусом, в частности литературным, менее восприимчив к повторам и ритмическим заклинаниям, свойственным любой форме политической демагогии. Дело не столько в том, что добродетель не является гарантией шедевра, сколько в том, что зло, особенно политическое, всегда плохой стилист. Чем богаче эстетический опыт индивидуума, чем тверже его вкус, тем четче его нравственный выбор, тем он свободнее - хотя, возможно, и не счастливее. Жизнь в дневниках
8 031 просм.15 нояб., 14:23
Последняя дневниковая запись Игоря Талькова Крылатые, летайте себе, не опускайтесь на землю, какой бы подчас приветливой и доброй она вам ни казалась. Сначала вас бескрылые будут прощупывать, трогать ваши крылья, удивляться, восхищаться, ну а в глубинах своих чёрных душ завидовать чёрной завистью и тайно ненавидеть. Когда они вам выщиплют ваши крылья, будет поздно. Не опускайтесь на землю, летайте себе лучше. Жизнь в дневниках
8 790 просм.15 нояб., 10:38
Как однажды подметил Монтень: Философы — хорошие люди, и простые крестьяне — хорошие люди, а всё зло — от полуобразованности. Всеобщая грамотность, с одной стороны, дала людям знания, но с другой — породила массовую полуобразованность: люди владеют фактами, но не всегда способны к глубокому, ответственному мышлению. Григорий Померанц Жизнь в дневниках
10 305 просм.14 нояб., 18:39
Фёдор Фидлер 25 марта, 1899 г. Вчера — ужин у Случевского. Бальмонт рассказал мне, что после вечера у Чюминой он несколько часов шатался по улицам, сам не зная где; когда он, в конце концов, спросил полицейского, далеко ли до Итальянской, где он живет (у него не было при себе ни копейки денег), то услышал в ответ: «Ну, примерно верст восемь». Продиктовал мне следующее стихотворение: Как жадно я люблю твои уста! Не те, что всякий видит, — но другие: Те скрытые, где красота — не та, — Для губ моих желанно дорогие! В них сладость неожиданных отрад, В них больше тайн и больше неги влажной; В них свежий, пряный, пьяный аромат — Как в брызгах волн, как в песне волн протяжной. Дремотная в них вечно тает мгла, Как в келье, в них и тесно, и уютно, И глубина их ласково-тепла, И сила их растет ежеминутно. Их поцелуй не преходящ, как сон; И гасну я, так жадно их целуя, Еще... еще... Я все не побежден... А! Что за боль!.. А, как тебя люблю я!.. Бальмонт пояснил: «Я написал это стихотворение — возможно, самое мое лучшее... Жизнь в дневниках
9 872 просм.14 нояб., 14:47
Муж пришел домой с работы и с удивлением обнаружил, что трое детей во дворе дома – до сих пор в пижамах! Они играли в грязи с пустыми коробками от еды, и везде валялся мусор. Дверь автомобиля жены была открыта, как и входные двери дома. Собаки нигде не было. В прихожей было еще больше хаоса. Лампа выключена, и у одной из стен лежали скомканные одеяла. В гостиной работал телевизор в полную силу, в комнате было полно игрушек и одежды. В раковине гора грязных тарелок и кастрюль, остатки завтрака лежали на столе, дверь холодильника открыта настежь, корм для собак валялся на полу, битое стекло лежало под столом и небольшая куча песка была у двери. Муж поспешил вверх по лестнице, шагая через игрушки и груды одежды, в поисках свой жены. Он боялся, что она заболела или что-то случилось ужасное. Он увидел на полу воду, которая вытекала из двери ванной. Когда он заглянул в ванную комнату, то увидел беспорядок: влажные полотенца, мыло и пена, и много игрушек, разбросанных на полу. Метры туалетной бумаги лежали в куче и зубная паста была размазана по стенам и зеркалу. Он поспешил в спальню. Там он обнаружил, что его жена лежала в постели. Она была в пижаме и читала книгу. Жена посмотрела на него и улыбнулась. Потом она спросила, как прошел его день. Он выглядел смущенным и спросил: "Что здесь произошло?" Она снова улыбнулась и сказала: "Ты каждый день после работы спрашиваешь меня, что я делала сегодня?" "Да?"– сказал муж с недоверием. Жена ответила: "Так вот, сегодня я ничего не делала!" Жизнь в дневниках
10 628 просм.14 нояб., 11:22
Слишком всё хорошо в жизни. Хочу постарадать. Лев Толстой Ноябрь, 1886 г. Жизнь в дневниках
11 497 просм.13 нояб., 22:01
Антон Чехов Из письма Чеховым 25 марта, 1891 г. Восхитительная голубоглазая Венеция шлет всем вам привет. Ах, синьоры и синьорины, что за чудный город эта Венеция! Представьте вы себе город, состоящий из домов и церквей, каких вы никогда не видели: архитектура упоительная, всё грациозно и легко, как птицеподобная гондола. Такие дома и церкви могут строить только люди, обладающие громадным художественным и музыкальным вкусом и одаренные львиным темпераментом. Теперь представьте, что на улицах и в переулках вместо мостовых вода, представьте, что во всем городе нет ни одной лошади, что вместо извозчиков вы видите гондольеров на их удивительных лодках, легких, нежных, носатых птицах, которые едва касаются воды и вздрагивают при малейшей волне. И всё от неба до земли залито солнцем. Есть улицы широкие, как Невский, и есть такие, где, растопырив руки, можно загородить всю улицу. Центр города — это площадь св. Марка с знаменитым собором того же имени. Собор великолепен, особенно снаружи. Рядом с ним — дворец дожей, где Отелло объяснялся перед дожем и сенаторами. Вообще говоря, нет местечка, которое не возбуждало бы воспоминаний и не было бы трогательно. Например, домик, где жила Дездемона, производит впечатление, от которого трудно отделаться. Самое лучшее время в Венеции — это вечер. Во-первых, звезды, во-вторых, длинные каналы, в которых отражаются огни и звезды, в-третьих, гондолы, гондолы и гондолы; когда темно, они кажутся живыми. В-четвертых, хочется плакать, потому что со всех концов слышатся музыка и превосходное пение. Вот плывет гондола, увешанная разноцветными фонариками; света достаточно, чтобы разглядеть контрабас, гитару, мандолину, скрипку... Вот другая такая же гондола... Поют мужчины и женщины и как поют! Совсем опера. В-пятых, тепло... Одним словом, дурак тот, кто не едет в Венецию. Жизнь здесь дешева. В музеи, академию и проч. пускают даром. В десять раз дешевле Крыма, а ведь Крым перед Венецией — это каракатица и кит. В будущем году поедем все в Венецию. В воздухе стоит гул от звона. Друзья мои тунгусы, давайте примем католичество! Если бы вы знали, как хороши в церквах органы, какая здесь скульптура, какие итальяночки... Жизнь в дневниках
11 917 просм.13 нояб., 13:04
Позвали меня на телевидение поговорить о фильме. Начал рассказывать. Меня остановили и сказали, что слово «еврей» не надо говорить. Надо говорить «лица еврейской национальности». Тогда я спросил, как мне рассказывать сюжет фильма? Говорить, что у грузина две жены. Одна грузинка, а другая «лицо еврейской национальности»? Георгий Данелия Жизнь в дневниках
10 342 просм.13 нояб., 10:44
Всё проходит в этом мире, снег сменяется дождём, всё проходит, всё проходит, мы пришли, и мы уйдём. Всё приходит и уходит в никуда из ничего. Всё проходит, но бесследно не проходит ничего. И, участвуя в сюжете, я смотрю со стороны, как текут мои мгновенья, мои годы, мои сны, как сплетается с другими эта тоненькая нить, где уже мне, к сожаленью, ничего не изменить, потому что в этой драме, будь ты шут или король, дважды роли не играют, только раз играют роль. И над собственною ролью плачу я и хохочу, по возможности достойно доиграть своё хочу - ведь не мелкою монетой, жизнью собственной плачу и за то, что горько плачу, и за то, что хохочу. Юрий Левитанский Жизнь в дневниках
11 820 просм.12 нояб., 20:11
Из воспоминаний Огюста Монферрана Русские рабочие, которые работали на Александровской колонне. Для достижения наилучших результатов я всегда думал, что необходимо хорошо знать рабочих, понимать их способ мышления и то, как они работают, чтобы иметь возможность судить об их способностях при выполнении работ, которые предполагают определенные сложности. Работы над возведением Исаакиевского собора, которые я проводил в течение двадцати лет, позволили мне узнать этот слой населения, который каждый год приезжает на работу в Санкт-Петербург. Я заметил в них качества, доведенных до такой высокой степени, которые было бы трудно найти в другом социальном классе населения. Русские рабочие честны, храбры и терпеливы; обладают необыкновенным интеллектом, они легко понимают и выполняют то, что требуется. Каждая профессия принадлежит той или иной губернии империи; таким образом, большинство каменщиков прибывали из Ярославской губернии, плотники из Костромы, гранильщики и мраморщики из Олонецкого уезда. Каменотесы из Путилова. Зимой их нанимают предприниматели, и приезжают они в Санкт-Петербург после Пасхи, в сезон, когда начинаются работы. Эти рабочие, как правило, большие и сильные, хорошие и искренние, они заставляет полюбить себя и привязываться к ним. В то время, когда они находятся отдельно от своей семьи, они живут артелями по пятнадцать-двадцать мужчин, и каждый из них отдает определенную сумму денег в месяц на еду. У каждой артели есть плита и два человека, которые заботятся о том, чтобы наколоть дрова, растопить печь и принести воду и необходимые продукты. Кроме того, в каждой артели есть голова или поверенный, он ведёт бухгалтерский учет. Их пища хороша и здорова; она состоит из различных круп, говядины, капусты и рыбы. В праздничные дни они делают вкусные кулебяки из риса и рыбы и пьют напиток, приготовленный из ферментированного ячменя. Я много раз обедал вместе с рабочими, и я должен признаться, что лучшего супа с такими большими кусками мяса я ещё не ел. В тёплое время года они носят простую полуоткрытую тунику из хлопчатобумажной ткани в мелкую полоску. Туники почти всегда красного или синего цвета. Также они носят широкие и короткие брюки с поясом в районе поясницы и удобные, иногда и достаточно стильные, сандали. Волосы прямо остриженные с длинной ниже уровня ушей и, закруглённой овалом, челкой. В жаркую погоду они подвязывают волосы простой тесьмой, которая проходит вокруг лба и оканчивается на затылке ленточкой. Нет ничего более увлекательного, чем эта прическа, а также их костюм, который можно увидеть среди красивых скульптур на колонне Траяна. Русский работник имеет пять праздничных дней в месяц, включая воскресенья; ежедневно он работает по двенадцать часов; по субботам он заканчивает работу на час раньше, чтобы пойти в баню. Как правило, они трудолюбивы, неприхотливы в еде и экономичны. Как только заканчиваются работы, они возвращаются к себе домой, чтобы воспользоваться плодами своего труда. Как правило, по окончанию всех работ они могут купить дом и клочок земли, достаточный для того, чтобы обеспечить своей семье счастливое существование. Служба, оказанная мне этими хорошими рабочими, и дружеские отношения обязали меня рассказать эти подробности о них. Мне показалось, что увидев Александровскую колонну, было бы интересно познакомиться с теми, кто работал над ее созданием. Жизнь в дневниках
12 856 просм.12 нояб., 13:38
Первым признаком наличия ума является полное нежелание доказывать это. Виктор Гюго Жизнь в дневниках
13 324 просм.12 нояб., 10:04
Антон Чехов Из письма Чеховым 20 марта, 1891 г. Друзья мои чехи! Пишу вам из Вены, куда я приехал вчера в 4 часа пополудни. В дороге всё было благополучно. От Варшавы до Вены я ехал, как железнодорожная Нана, в роскошном вагоне «Интернационального общества спальных вагонов»: постели, зеркала, громадные окна, ковры и проч. Ах, друзья мои тунгусы, если бы вы знали, как хороша Вена! Ее нельзя сравнить ни с одним из тех городов, какие я видел в своей жизни. Улицы широкие, изящно вымощенные, масса бульваров и скверов, дома все 6- и 7-этажные, а магазины — это не магазины, а сплошное головокружение, мечта! Одних галстухов в окнах миллиарды! Какие изумительные вещи из бронзы, фарфора, кожи! Церкви громадные, но они не давят своею громадою, а ласкают глаза, потому что кажется, что они сотканы из кружев. Особенно хороши собор св. Стефана и Votiv-Kirche. Это не постройки, а печенья к чаю. Великолепны парламент, дума, университет... всё великолепно, и я только вчера и сегодня как следует понял, что архитектура в самом деле искусство. И здесь это искусство попадается не кусочками, как у нас, а тянется полосами в несколько верст. Много памятников. В каждом переулке непременно книжный магазин. На окнах книжных магазинов попадаются и русские книги, но увы! это сочинения не Альбова, не Баранцевича и не Чехова, а всяких анонимов, пишущих и печатающих за границей. Разумейте, языцы, какие здесь извозчики, чёрт бы их взял. Пролеток нет, а всё новенькие, хорошенькие кареты в одну и чаще в две лошади. Лошади прекрасные. На козлах сидят франты в пиджаках и в цилиндрах, читают газеты. Вежливость и предупредительность. Обеды хорошие. Водки нет, а пьют пиво и недурное вино. Одно скверно: берут деньги за хлеб. Когда подают счет, то спрашивают: «Wieviel Brödchen?», т. е. сколько слопал булочек? И берут за всякую булочку. Женщины красивы и изящны. Да вообще всё чертовски изящно. Жизнь в дневниках
13 344 просм.11 нояб., 16:57
Перечислим маркеры хорошего жениха. Это домосед-путешественник, богатый, но щедрый, тихий, но темпераментный, обожающий животных, детей, новую родню, нравящийся другим женщинам и совершенно к ним равнодушный. На подбородке ямка, глаза синие, высокий лоб и сам весь тоже длинный. Накачанный, нежный, с грубым голосом, поющий тенором по требованию. Этот персонаж еще не идеален, но уже терпим.  Слава Сэ Жизнь в дневниках
12 592 просм.11 нояб., 12:34
Из воспоминаний И. И. Панаева Чтение отрывка продолжалось не более получаса. Восторг был всеобщий; он подействовал на автора. - Теперь я вам прочту, - сказал он, - первую главу моих "Мертвых душ", хоть она еще не обделана... Все литературные кружки перед этим уже были сильно заинтересованы слухами о "Мертвых душах". Гоголь, если я не ошибаюсь, прежде всех читал начало своей поэмы Жуковскому. Говорили, что это произведение гениальное... Любопытство к "Мертвым душам" возбуждено было не только в литературе, но и в обществе. Нечего говорить, как предложение Гоголя было принято его поклонниками... Гоголь читал неподражаемо. Между современными литераторами лучшими чтецами своих произведений считаются Островский и Писемский: Островский читает без всяких драматических эффектов, с величайшею простотою, придавая между тем должный оттенок каждому лицу; Писемский читает, как актер, - он, так сказать, разыгрывает свою пьесу в чтении... В чтении Гоголя было что-то среднее между двумя этими манерами. Он читал драматичнее Островского и с гораздо большею простотою, чем Писемский... Когда он окончил чтение первой главы и остановился, несколько утомленный, обведя глазами своих слушателей, его авторское самолюбие должно было удовлетвориться вполне... На лицах всех ясно выражалось глубокое впечатление, произведенное его чтением. Все были и потрясены и удивлены. Гоголь открывал для своих слушателей тот мир, который всем нам так знаком и близок, но который до него никто не умел воспроизвести с такою беспощадною наблюдательностию, с такою изумительною верностию и с такою художественною силою... И какой язык-то! язык-то! Какая сила, свежесть, поэзия!.. У нас даже мурашки пробегали по телу от удовольствия. После чтения Сергей Тимофеич Аксаков в волнении прохаживался по комнате, подходил к Гоголю, жал его руки и значительна посматривал на всех нас... "Гениально, гениально!" - повторял он. Глазки Константина Аксакова сверкали, он ударял кулаком о стол и говорил: - Гомерическая сила! гомерическая! Дамы восторгались, ахали, рассыпались в восклицаниях. Гоголь еще более вырос после этого чтения в глазах всех... На другой день я с Константином Аксаковым отправился к Белинскому... Аксаков передал ему о вчерашнем чтении с энтузиазмом, он говорил, что после первой главы "Мертвых душ" нельзя уже сомневаться в том, что Гоголь гений и что он одарит русскую литературу колоссальным произведением, в котором отразится вся Русь. Белинский слушал Аксакова с жадностию и смотрел на нас с завистию. - Чорт вас возьми, счастливцы! - сказал он. - Я не знаю, чего бы я дал, чтобы выслушать теперь эту главу... Белинский в это время еще не был лично знаком с Гоголем. Замечательно, что когда впоследствии Белинский начал разъяснять великое общественное значение произведений Гоголя, Гоголь пришел в ужас от этих разъяснений и объявил, что вовсе не имел в виду того, что приписывают ему некоторые критики. Жизнь в дневниках
14 024 просм.11 нояб., 11:02
Надежда Крупская была не очень хорошей хозяйкой, бытовая жизнь её совершенно не занимала. Когда квартира Ленина стала музейным объектом, посетителям там, среди прочего, демонстрировали предметы его гардероба. И когда им показали пальто Владимира Ильича, кто-то спросил: «А кто же пришил ему разные пуговицы?» На что Крупская прямо ответила: «Если разные – то это я». Жизнь в дневниках
14 560 просм.10 нояб., 20:09
Анна Тютчева Май, 1846 г. Вчера вечером я осталась одна с папой: он сидел в большом кресле возле камина, я — на маленькой скамеечке у его ног; он казался грустным и подавленным (у Тютчева умер отец). Никто из нас не говорил: я боялась нарушить его думы... Отец первым прервал молчание: — Вот так, — сказал он, — чередуются поколения, не зная друг друга: ты не знала своего деда, как не знал моего и я. Ты и меня тоже не будешь знать, ибо не знавала меня молодым. Ныне же мы существуем в двух разных мирах. Тот, в котором живешь ты, уже не мой мир. Мы столь же отличны друг от друга, как лето отличается от зимы. А ведь и я был молод! Если бы ты видела меня за пятнадцать месяцев до твоего рождения... Мы совершали тогда путешествие в Тироль: твоя мать, Клотильда, мой брат и я. Как все было молодо тогда, и свежо, и прекрасно! А теперь это всего лишь сон. И она также, она, которая была для меня жизнью, — больше, чем сон: исчезнувшая тень. (Первая жена Тютчева умерла в возрасте 37 лет. По воспоминаниям современников, Фёдор Тютчев сильно переживал потерю и его голова покрылась седым волосом за несколько дней так, что один из друзей его не узнал). Она, которая была столь необходима для моего существования, что жить без нее казалось мне так же невозможно, как жить без головы на плечах. Ах, как это было давно; верно тому уже тысяча лет! Придет день, Анна, когда ты задумаешься о своей юности и, быть может, вспомнишь то, что я говорю тебе сейчас. Ты подумаешь: это было в красной комнате, возле камина... Жизнь в дневниках
15 351 просм.10 нояб., 12:59
Ждать, что дураки поумнеют – самая опасная форма оптимизма. Фаина Раневская Жизнь в дневниках
16 478 просм.10 нояб., 09:42
Женщина делает большое дело: рожает детей, но не рожает мыслей, это делает мужчина. Лев Толстой Жизнь в дневниках
15 497 просм.9 нояб., 19:11
Художник Леонид Пастернак Поздравление, 1914 (Дети художника - Борис, Лидия, Жозефина, Александр) Из воспоминаний Жозефины Пастернак Приближался день золотой свадьбы родителей. Я размышля­ла о том, каким желанным поводом это было бы для торжествен­ного празднования юбилея в Москве или даже в предгитлеровском Берлине. И невольно мысленно переносилась в далекое прошлое, ко дню их серебряной свадьбы в Москве... Помню, как съехались родные из Петербурга, из Одессы, из Касимова. Всех не поместишь у нас на Волхонке, но все же — какая теснота, но и какое оживление в квартире. Помню: с кузиной Еточкой не­делями мы бегали по магазинам, стараясь найти белые туфли без каблуков (мама ужаснулась бы, если бы девочки появились в ту­фельках на каблуках). Помню, как мы, дети, готовили несложные самодельные подарки. И помню тот февральский день — то, как с утра стали приходить, как называют их в старинных книгах, ви­зитеры; как гостиная и другие наши комнаты стали переполнять­ся гиацинтами и мимозами, гвоздикой и ландышами, лилиями, розами, — все больше поздравлений, телеграмм. Помню, как ста­ли переставлять мебель для вечера, отодвигать к стенам мешавшие вещи в самой большой комнате — папиной мастерской, как уста­новили два-три стола, превратившихся в один длинный — для ве­чернего пиршества. Квартира была мала, и потому к обеду остава­лись только родные и близкие друзья. И как отец («не люблю я празднеств этих») поглядывал на маму, боялся за ее сердце, за пе­реутомление. И помню: Боря накупил и разбросал по сиявшему сервировкой и закусками обеденному столу пучки первых в этом году фиалок. Раздавались тосты, речи, веселые голоса, искрилось шампанское. После обеда Генриетта Петровна села за рояль, папа раза два прошелся в каком-то марше по гостиной со своей уста­лой, смущенной женой. Но, в общем, не танцевали. Молодежи было мало, а люди, которым было за сорок, в те времена не пуска­лись в пляс. Но в середине гостиной первая Борина любовь Ида Высоцкая старалась научить Федю сложным фигурам входивше­го в моду танго, и Федя, которому казалось, что он понял танец, выделывал ногами такие кренделя, что все кругом хохотали... Февраль 1914 года... Впоследствии отец запечатлел утро того дня на большом холсте. Декоративная эта картина, особенно поразившая молодых художников сложностью задачи — красоч­ный большой групповой портрет, — часто бывала на выставках и в Москве, и за границей и приобретена в 1979 году Государст­венной Третьяковской галереей в Москве. Жизнь в дневниках
15 131 просм.9 нояб., 17:13
Будущее России своеобразно именно своей непредсказуемостью! Иногда кажется, сам Господь Бог не знает, что будет с Россией и на все наши мольбы отвечает: "Да погодите вы… Дайте подумать!" Григорий Горин Из письма отцу 1994 г. Жизнь в дневниках
14 605 просм.9 нояб., 11:48
Модест Корф 21 марта, 1840 г. На днях была дуэль, кончившийся ничем, но примечательный по участникам. Несколько лет тому назад молоденькая и хорошенькая Штеричева, жившая круглою сиротою у своей бабки, вышла замуж за молодого офицера кн. Щербатова, но он спустя менее года умер, и молодая вдова осталась одна с сыном, родившимся уже через несколько дней после смерти отца. По прошествии траурного срока она натурально стала являться в свете, и столько же натурально, что нашлись тотчас и претенденты на ее руку и просто молодые люди, за нею ухаживавшие. В числе первых был гусарский офицер Лермонтов, — едва ли не лучший из теперешних наших поэтов; в числе последних — сын французского посла Баранта, недавно сюда приехавший для определения в секретари здешней миссии. Но этот ветреный француз вместе с тем приволачивался за живущей здесь уже более года женою консула нашего в Гамбурге Бахерахта— известною кокеткою и даже, по общим слухам, — femme galante. В припадке ревности она как-то успела поссорить Баранта с Лермонтовым, и дело кончилось вызовом. Сперва дрались на шпагах, причем одно только неловкое падение Баранта спасло жизнь Лермонтова; потом стрелялись, и когда первый дал промах, то последний выстрелил на воздух, чем все и кончилось. Между тем все это было ведено в такой тайне, что несколько недель оставалось сокрытым и от публики, и от правительства, пока сам Лермонтов как-то проговорился, и дело дошло до государя. Теперь он под военным судом, а Баранту (сыну), вероятно, придется возвращаться восвояси. Щербатова уехала в Москву, а между тем ее ребенок, остававшийся здесь у бабки, умер, что, вероятно, охладит многих из претендентов на ее руку: ибо у нее ничего нет и все состояние было мужнино, перешедшее к сыну, со смертию которого возвращается опять в род отца. Странно, что лучшим нашим поэтам приходится драться с французами: Дантес убил Пушкина, и Барант, вероятно, точно так же бы убил Лермонтова, если б не поскользнулся, нанося решительный удар, который таким образом только оцарапал ему грудь. Жизнь в дневниках
15 075 просм.9 нояб., 10:29
Эрекция - какое интеллигентное слово. Раньше все говорили просто - "хуй встал". А сейчас эрекция. Интеллигенция. Валерий Брюсов 1893 г. Жизнь в дневниках
21 308 просм.8 нояб., 18:45
Где много любви, там много ошибок. Где нет любви, там всё – ошибка. Томас Фуллер Жизнь в дневниках
17 434 просм.8 нояб., 16:16
Из воспоминаний мамы В. В. Маяковского Володя с четырех лет полюбил книги. Он часто просил меня читать ему. Если я была занята и не могла читать, он расстраивался, плакал. Тогда я бросала все дела и читала ему - сначала сказки, а затем басни Крылова, стихотворения Пушкина, Некрасова, Лермонтова и других поэтов. Читала я ему ежедневно. В июле у нас в семье большой праздник. Володя родился в день рождения отца - 7 июля (по новому стилю 19 июля) 1893 года, - поэтому его и назвали Владимиром. Праздновали рожденье Володи и отца в один день. В этот день всегда было шумно, весело и радостно. Нас навещали родные и знакомые. Знакомство у нас было многонациональное: грузины, армяне, поляки. В то время Польша входила в состав Российской империи. Молодежь, оканчивавшая высшие учебные заведения в Варшаве и Петербурге, частично направлялась служить на Кавказ, в города Тифлис и Кутаис и в селения. В грузинском селе Багдади были молодые поляки-юристы. Они хорошо говорили по-русски и работали в суде переводчиками с грузинского языка на русский. Они бывали у нас, отношения с ними установились хорошие. Из Кутаиса к нам также приезжали знакомые поляки. Гости чувствовали себя у нас хорошо и свободно, пели русские, украинские и грузинские песни; поляки танцевали, польские танцы. 7 (19) июля 1898 года Володе исполнилось пять лет, он получил много подарков. К этому дню Володя выучил стихотворение М. Ю. Лермонтова "Спор", хорошо и очень выразительно прочитал его наизусть - конечно, не до конца, однако довольно много строф для пятилетнего мальчика. Володино чтение хвалили. Память у него была очень хорошая - он запоминал много стихов. Особенно ему нравилось стихотворение А. Н. Майкова "Пастух" и стихотворение Ф. Н. Глинки "Москва". Володя был еще маленьким, но любил общество взрослых. Они с ним занимались, читали, разговаривали, играли. Володя любил участвовать в играх взрослых. Помню, игра была такая: играющий начинал читать стихотворение, затем, не окончив, обрывал чтение и бросал платок кому-либо из играющих. Тот должен был закончить стихотворение. Володя принимал участие в игре наравне со взрослыми. Или затевалась игра на придумывание возможно большего количества слов на какую-либо букву. Когда взрослым уже надоедала игра и они затруднялись называть слова, Володя все еще энергично продолжал придумывать. Эта игра его очень увлекала. Жизнь в дневниках
16 298 просм.8 нояб., 11:21
Запрет на хвалебные публикации и некрологи после смерти Пушкина в 1837 году был вызван политической неблагонадежностью поэта в глазах властей, страхом царизма перед народными волнениями и личной местью министра народного просвещения С. С. Уварова. За хвалебные речи в адрес Пушкина попадали под арест, в тюрьму и ссылку. Например, после того как было опубликовано стихотворение Лермонтова «Смерть поэта», Михаил Юрьевич мгновенно попал под арест и был сослан на Кавказ. Народное настроение было такое: "Подлинная Россия восприняла смерть Пушкина, как большое национальное горе. Официальная царская Россия сделала все, чтобы погубить поэта". Известный некролог Владимира Одоевского: "Солнце нашей поэзии закатилось! Пушкин скончался, скончался во цвете лет, в средине своего великого поприща!.. Более говорить о сем не имеем силы, да и не нужно; всякое русское сердце знает всю цену этой невозвратимой потери, и всякое русское сердце будет растерзано. Пушкин! наш поэт! наша радость, наша народная слава!.. Неужели в самом деле нет уже у нас Пушкина? К этой мысли нельзя привыкнуть!" Министр народного просвещения Уваров, прочитав некролог Одоевского, вызвал редактора газеты Краевского: - Что это за черная рамка вокруг известия о кончине человека не чиновного, не занимавшего никакого положения на государственной службе?.. - спросил его Уваров. - "Солнце поэзии"! Помилуйте, за что такая честь? "Пушкин скончался... в средине своего великого поприща"! Какое это такое поприще? Разве Пушкин был полководец, военачальник, министр, государственный муж? Писать стишки не значит еще проходить великое поприще!" "Наши журналы и друзья Пушкина не смеют ничего про него печатать", - писал Вяземский в марте 1837 года своим друзьям в Париж. И. А. Гончаров писал: "И вдруг пришли и сказали, что он убит, что его более нет... Это было в департаменте. Я вышел из канцелярии в коридор и горько, горько, не владея собою, отвернувшись к стене и закрывая лицо руками, заплакал. Тоска ножом резала сердце, и слезы лились в то время, когда все еще не хотелось верить, что его уже нет, что Пушкина нет! Я не мог понять, чтобы тот, перед кем я склонял мысленно колени, лежал бездыханным... И я плакал горько и неутешно, как плачут по получении известия о смерти любимой женщины... Нет, это неверно,- по смерти матери - да, матери..." Брат Пушкина, Лев Сергеевич, находился в то время со своим отрядом на Кавказе. Он писал отцу: "Если бы у меня было сто жизней, я все бы их отдал, чтобы выкупить жизнь брата". "Плачь, мое бедное отечество! Не скоро родишь ты такого сына! На рождении Пушкина ты истощилась!.." - писал матери из Парижа Карамзин. Гоголь узнал о гибели Пушкина в Риме. Он был потрясен и писал Плетневу: "... никакой вести хуже нельзя было получить из России. Все наслаждение моей жизни, все мое высшее наслаждение исчезло вместе с ним. Ничего не предпринимал я без его совета. Ни одна строка не писалась без того, чтобы я не воображал его перед собою. Что скажет он, что заметит он, чему посмеется, чему изречет неразрушимое и вечное одобрение свое - вот что меня только занимало и одушевляло мои силы..." "Как странно,- писал Гоголь Плетневу позже, собираясь зимой 1839 года в Петербург. - Боже, как странно! Россия без Пушкина. Я приеду в Петербург, а Пушкина нет. Я увижу вас - и Пушкина нет..." Достоевскому было всего пятнадцать лет, когда умер Пушкин. Он писал: "Если бы в нашей семье не было траура по скончавшейся матери, я просил бы позволения отца носить траур по Пушкину". "Пушкин был в ту эпоху для меня, как и для многих моих сверстников, чем-то вроде полубога",- писал И. С. Тургенев. На смерть Пушкина отозвался и польский писатель Адам Мицкевич: "Пуля, поразившая Пушкина, нанесла интеллектуальной России страшнейший удар... - писал он. - Ни одной стране не дано, чтобы в ней больше, нежели один раз, мог появиться человек с такими выдающимися и такими разнообразными способностями". Жизнь в дневниках
17 295 просм.7 нояб., 18:18
С Анной Андреевной Ахматовой почти никогда не бывало скучно, даже когда разговор шел на бытовые темы или касался пустяков. Это потому, что ее реплики отличала возникающая по ходу разговора образная точность или лапидарно выраженная мысль. В первый год нашего знакомства меня удивила фраза, произнесенная ею без всякой рисовки: "Вчера в меня вселился дух чужой женщины, и я подшила себе юбку". Эмма Герштейн Жизнь в дневниках
14 561 просм.7 нояб., 14:05
Человеческая жизнь — страшная. В ней есть много всего хорошего, и она может по‑разному сложиться, но она страшная. Ты многого не знаешь заранее: не знаешь себя, не знаешь, что ошибаешься, не знаешь цену своих поступков. Ты постфактум что-то понимаешь про свои предыдущие виновности. Спрашиваешь: а чего я тогда об этом не подумал? А ты и не мог подумать. У тебя не было для этого мозгов или чувств. Не может щенок понимать то, что понимает взрослое животное. Кира Муратова Жизнь в дневниках
16 253 просм.7 нояб., 11:18
Если вы измеряете свой успех мерой чужих похвал и порицаний, ваша тревога будет бесконечной. Лао-Цзы Жизнь в дневниках
16 391 просм.6 нояб., 18:55
Мы познакомились с Сережей Довлатовым в квартире на пятом этаже около Финляндского вокзала. Хозяин был студентом филологического факультета ЛГУ — ныне он профессор того же факультета в маленьком городке в Германии. Квартира была небольшая, но алкоголя в ней было много. Это была зима то ли 1959-го, то ли 1960 года. Когда человек умирает так рано, возникают предположения о допущенной им или окружающими ошибке. Это — естественная попытка защититься от горя, от чудовищной боли, вызванной утратой. Я не думаю, что от горя следует защищаться, что защита может быть успешной. Рассуждения о других вариантах существования в конце концов унизительны для того, у кого вариантов этих не оказалось. Не думаю, что Сережина жизнь могла быть прожита иначе; думаю только, что конец ее мог быть иным, менее ужасным. Столь кошмарного конца — в удушливый летний день в машине «скорой помощи» в Бруклине, с хлынувшей горлом кровью и двумя пуэрториканскими придурками в качестве санитаров — он бы сам никогда не написал: не потому, что не предвидел, но потому, что питал неприязнь к чересчур сильным эффектам. От горя, повторяю, защищаться бессмысленно. Может быть, даже лучше дать ему полностью вас раздавить — это будет, по крайней мере, хоть как-то пропорционально случившемуся. Если вам впоследствии удастся подняться и распрямиться, распрямится и память о том, кого вы утратили. Сама память о нем и поможет вам распрямиться. Тем, кто знал Сережу только как писателя, сделать это, наверно, будет легче, чем тем, кто знал и писателя, и человека, ибо мы потеряли обоих. Но если нам удастся это сделать, то и помнить его мы будем дольше — как того, кто больше дал жизни, чем у нее взял. Иосиф Бродский Жизнь в дневниках
16 039 просм.6 нояб., 10:31
Из воспоминаний Стефана Цвейга В одно ноябрьское утро 1931 года я проснулся пятидесятилетним. Седому, подтянутому зальцбургскому почтальону в этот день пришлось туго. В Германии был распространен благой обычай широко отмечать в газетах писательские полувековые юбилеи, и старику пришлось втащить по крутой лестнице изрядный груз писем и телеграмм. Прежде чем вскрыть их и прочесть, я задумался над тем, что значит для меня этот день. Пятидесятилетие — это перевал; с тревогой оглядываешься назад, на уже пройденный путь, и втайне спрашиваешь себя, суждено ли ему идти все выше. Я перебирал прожитые годы; я оглядывал эти пятьдесят лет, оставшиеся позади, как будто смотрел из окна своего дома на цепь Альп и пологую долину, и мне пришлось сказать себе, что роптать было бы грешно. В конечном счете мне было дано больше, безмерно больше, чем я ожидал или надеялся достичь. Поприще, на котором я желал воспитать и выразить свою душу — поэтическая, литературная работа, — принесло плоды, о которых я и помыслить не мог даже в самых смелых отроческих мечтах. Лежавшая передо мной отпечатанная к моему пятидесятилетию библиография — подарок от издательства «Инзель» — упоминала мои книги, вышедшие на всех языках мира, и сама была книгой; ни один язык не был пропущен — ни болгарский, ни финский, ни португальский, ни армянский, ни китайский, ни маратхи. Мои слова и мысли устремились к людям в знаках для слепых, в стенографических значках, на самых экзотических алфавитах и диалектах, мое существование вышло далеко за пределы моего собственного «я». Я завоевал дружеское расположение некоторых из лучших людей нашего времени, наслаждался блистательнейшими зрелищами; мне было дано вкусить радость общения с вечными городами, бессмертными книгами и прекраснейшими пейзажами земли. Я сохранил свободу, не зависел от службы и профессии, моя работа была мне в радость, и мало того — она доставляла радость другим! Чего же мне было теперь бояться? Вот стоят мои книги — разве кому под силу их уничтожить? — так, ни о чем не догадываясь, рассуждал я тогда. Вот мой дом — разве может кто-либо прогнать меня отсюда? Вот мои друзья — разве могу я когда-нибудь потерять их? Я без страха думал о смерти, о болезни, но не мог вообразить и сотой доли того, что мне еще предстоит пережить: что мне придется бездомным, затравленным изгнанником скитаться из одной страны в другую, по морям и океанам; что мои книги будут сожжены, запрещены и объявлены вне закона; что на моем имени Германия поставит клеймо преступника и лица тех самых друзей, чьи письма и телеграммы лежали на столе передо мной, будут бледнеть при случайной встрече. Мне и в голову не приходило, что все достигнутое тридцати-сорокалетними усилиями, можно перечеркнуть, что вся эта жизнь, такая удобная, прочная, казавшаяся мне такой незыблемой, может пойти прахом и что я, почти достигнув вершины, буду принужден опять начинать все сначала — с почти растраченными уже силами и разбитым сердцем. Да и впрямь, не такой это был день, чтобы воображать разные невозможные нелепости. Я мог радоваться. Я любил свою работу и потому любил жизнь. Мне не надо было думать о пропитании: даже если бы я больше не написал ни строчки, мои книги прокормили бы меня. Казалось, что я всего достиг и подчинил себе судьбу. Вера в себя, с которой я вышел из отчего дома и которую утратил в годы войны, благодаря моим усилиям была обретена вновь. Чего мне было еще желать? Но удивительно — именно то, что мне в этот час нечего было пожелать себе, наполняло душу странным беспокойством. Так ли уж было хорошо в самом деле, вопрошал меня некий внутренний голос, если твоя жизнь и далее пойдет по-прежнему — столь же спокойно, упорядоченно, выгодно, удобно, без новых усилий и испытаний? Разве это привилегированное, застрахованное от всех бед существование не чуждо тебе, не чуждо самому главному в тебе? Я расхаживал по дому, погруженный в размышления. Эти годы мне жилось хорошо и как раз так, как я хотел. Но неужели я так и буду всегда жить здесь, сидеть за этим самым письменным столом, писать книгу за книгой, а потом получать гонорар за гонораром, огражденный от всех случайностей, трудностей и опасностей, постепенно превращаясь в этакого солидного, знающего себе цену господина, которому остается лишь жить на проценты со своего имени и пожинать плоды трудов своих? Неужели вот так все и пойдет — год за годом, до шестидесяти, до семидесяти — по прямой, избитой колее? Не лучше ли было бы, мечталось мне еще, зажить как-то иначе, по-новому, так, чтобы стать тревожнее, упорнее, моложе ради новой и, возможно, еще более отчаянной борьбы? Ведь любому художнику извечно присуща таинственная двойственность; в безумных треволнениях жизни он алчет покоя, но дайте ему покой — и снова он тоскует по борьбе. Вот и у меня в этот пятидесятый день рождения было в глубине души одно легкомысленное желание: стряслось бы что-нибудь такое, чтобы мне развязаться со всем этим незыблемым уютом и быть вынужденным начать сначала, а не просто продолжать начатое. Может статься, это был страх старости, усталости, инерции? Или таинственный инстинкт, призывавший меня тогда к более суровой жизни — во имя внутреннего роста? Этого я не знаю. Я не знаю этого. Ибо то, что поднималось во мне в тот необыкновенный час из потемок бессознательного, отнюдь не было ни отчетливым желанием, ни тем более порождением ума. Просто мелькнула беглая мысль — возможно, совсем и не моя, а пришедшая из неведомых мне глубин. Но загадочная сила, властвовавшая над моей жизнью, та неведомая сила, которая уже дала мне много такого, о чем я никогда и помыслить не смел, — она, должно быть, подслушала ее. И вот она уже покорно подняла руку, чтобы разрушить мою жизнь до основания и заставить меня пойти по совершенно иному, более суровому, тернистому пути. Непреложным законом истории остается тот факт, что современникам не дано распознать еще в истоках те важные движения, которые определяют их эпоху. Вот и я не могу припомнить, когда впервые услышал имя Адольф Гитлер — имя, о котором с некоторых пор мы вынуждены думать и произносить его ежедневно, а порой по тому или иному поводу даже ежеминутно, имя человека, который принес нашему миру несчастья больше, чем кто бы то ни было за всю историю. ___ Испытывая разочарование и депрессию, 22 февраля 1942 года Стефан Цвейг и его жена приняли смертельную дозу снотворного и были найдены мёртвыми, держащимися за руки. Жизнь в дневниках
17 121 просм.5 нояб., 18:39
Я родился 24 марта 1887 года в нашем доме в Санкт-Петербурге на Мойке. Меня уверяли, что накануне моя мать всю ночь протанцевала на балу в Зимнем дворце. Наши друзья увидели в этом предзнаменование веселого характера новорожденного и его склонности к танцам. Я действительно оказался весельчаком, но никогда не был хорошим танцором. Я получил при крещении имя Феликс. Моим крестным был дед по материнской линии – князь Николай Юсупов, а крестной – моя прабабка, графиня де Шово. Во время церемонии, проходившей в нашей часовне, священник чуть не утопил меня в купели, в которую, в соответствии с православными обрядами, крестимого следует погружать трижды. Говорят, меня с трудом откачали. Я появился на свет таким хилым, что врачи предсказали мне не более двадцати четырех часов жизни, и таким уродливым, что мой брат Николай, которому тогда было пять лет, увидев меня, воскликнул: «Какой ужас! Его надо выкинуть в окно!» Феликс Юсупов Жизнь в дневниках
16 278 просм.5 нояб., 11:02
Я считаю, в ноябре каждый порядочный человек должен от трёх до десяти дней проваляться в депрессии. Если вы почему-либо не валяетесь, как алюминиевая ложка, это говорит о недостаточно тонкой душевной организации. Поэтому хотя бы не признавайтесь никому, не позорьтесь. Упомяните, между прочим, что выходные пролежали лицом вниз, размышляя о тленности всего сущего, даже не могли спать и кушать, а морда у вас вовсе не сытая, а отёчная от пьянства. Потому что вынести этот мир на трезвую голову совершенно невозможно. Ноябрьская депрессия обязательна для всякого интеллигентного человека, как рождественский пост для христианина. Марта Кетро Жизнь в дневниках
22 447 просм.4 нояб., 20:08
Из воспоминаний Александры Толстой У японцев есть слово "сибуи". Как один японец объяснил: «Представьте вечер, озеро, вода совершенно неподвижна. И вот тишину и покой нарушает всплеск. Лягушка прыгнула в озеро. На поверхности вода расходится в круг — шире, шире. Это и есть "сибуи"». Таким образом, если платье вульгарно — оно не может быть «сибуи», если букет цветов аляповат, безвкусен — он не может быть «сибуи». Подкладка на хаори — верхней одежде японцев — всегда красивее, чем верх. Самураи никогда не выставляли напоказ ценные лезвия сабель, а прятали их в ножны. Одна японская дама подарила мне чёрную простую лакированную коробочку. Когда я открыла её, на внутренней стороне крышки был изумительно тонкий рисунок золотом. Сначала всё это казалось странным, но постепенно я прониклась тем, что скрытая красота особенно прекрасна. Жизнь в дневниках
19 296 просм.4 нояб., 14:39
Покой — неотъемлемый элемент творчества. Он собирает, он очищает, он упорядочивает внутренние силы, он вновь объединяет всё рассеянное диким движением. Если бутыль с жидкостью потрясти, а затем снова поставить, то примесь осядет на дно; так и у человека, вдруг оказавшегося вне беспокойной, суматошливой жизни, тишина и размышления отчётливее кристаллизуют характер. Стефан Цвейг Жизнь в дневниках
16 366 просм.4 нояб., 10:12
История моих отношений к Европе: 1) радость, что меня, ничтожного, знают такие великие люди; 2) радость, что они меня ценят наравне со своими; 3) что ценят выше своих; 4) начинаешь понимать, кто те, которые ценят; 5) что они едва ли понимают; 6) что они не понимают; 7) что те, оценкой которых я дорожил, глупые и дикие. Лев Толстой 1905 г. Жизнь в дневниках
17 422 просм.3 нояб., 20:01
Страдание само по себе не «очищает» и не несёт никакой ценности. Смысл появляется только тогда, когда человек занимает по отношению к нему определённую позицию — не просто терпит, а внутренне как-то отвечает на вызов. И вот этот внутренний ответ и способен менять самого человека. Виктор Франкл Жизнь в дневниках
16 475 просм.3 нояб., 16:36
17 611 просм.3 нояб., 13:00
16 967 просм.3 нояб., 13:00
18 294 просм.3 нояб., 13:00
Можно забыть события, даты, имена. Но что происходит с человеком, который забывает собственное прошлое? Чингиз Айтматов посвятил этому вопросу один из самых известных своих романов — «И дольше века длится день». В нём появился образ манкурта — человека, насильно лишённого памяти, который больше не помнит ни своей семьи, ни родной земли. К этой теме писатель обращался и через собственную судьбу: потерю отца, детство, воспоминания о близких. 4 ноября в кино выходит биографическая драма «Айтматов» — история о жизни писателя и выборе между свободой за границей и верностью родине.
13 092 просм.3 нояб., 13:00
14 750 просм.3 нояб., 13:00
13 703 просм.3 нояб., 13:00
14 112 просм.3 нояб., 13:00
Пик моей славы был покорен несколько лет назад. Я сидел на «Эхе Москве», где меня пытала опытная искусствоведка и старалась понять, не до конца ли я скурвился. Я выкручивался как мог. Закончился эфир, я вышел на улицу и забежал в туалет в подвальчик на Старом Арбате с буквами «М» и «Ж». Там на входе сидела интеллигентная старая дама – в вольтеровском кресле, которое она, очевидно, приволокла из дома. Я нырнул. Выхожу, вынимаю 10 рублей и слышу в ответ: «Что вы! Что вы! Для нас это такая честь!». Александр Ширвиндт Жизнь в дневниках
14 219 просм.3 нояб., 10:26

Посты загружаются автоматически из канала. Администрация сайта не несёт ответственности за их содержание и размещённые в них ссылки.