Публикации канала «Жизненно.Истории.»

Он тайком ушел в Крестный Ход, чтобы сдаться смерти под мокрым кустом (Умирать тут еще заслужить надо! Почему тяжелый приговор врачей оказался бессилен перед странным решением деда Ермолаича?) Деду Ермолаичу поставили диагноз — «больное сердце». Советуют тяжести не таскать и вообще: сократить физнагрузки. «А как их сократишь, когда частный дом-огород — и это средство выживания?» — думает дед. Закручинился дед, да решил пойти в Великорецкий Крестный ход, чтобы уж если помирать, так там, рядом с Богом. Обмолвился об этом как-то жене, а она женщина чуткая, да тревожная. Ушёл дед молча, тайком, даже жене не сказал. Идёт Ермолаич в Крестном ходе следом за иконой Николая Чудотворца, и всё тело ломит, но — о чудо! — сердце-то не болит! На предпоследнем привале совсем занемог, лёг под кустик и смирился. Народ всё идёт, а тут молодой парень с ним рядом встал и говорит: — Дедушка, вставай, все ушли, давай помогу. Поковыляли они потихоньку. На последнем привале у Ермолаича задубели руки-ноги — лежит камнем. А мальчишка: — Дед, я без тебя не уйду. Старик аж разозлился на него — не даст помереть спокойно. Жена тем временем все морги обзвонила, извелась от беспокойства. А парень взял Ермолаича на поруки: помогает, кормит, несёт сумки. Дед совсем осерчал и говорит: — Что ты мне помереть спокойно не даёшь? Парень сперва аж оторопел, замолчал растерянно, а потом как засмеётся: — Ну ты, дедушка, шутник! Умереть на Крестном ходе — это ещё заслужить надо! Задумался Ермолаич. На второй день подошли они к селу Горохову, где гречневую кашу всем дают. Были все радостными, да весёлыми. Побулькивали огромные чаны с кашей, источая аромат. Окунулись дед с тем пареньком в святом источнике — и ожило у Ермолаича всё тело. Про сердце и вовсе забыл. Вошёл старик в храм и встал у иконы Богородицы. Молиться не умеет — ведь столько внушали, что Бога нет. Шепчет по-своему: «Милая, ты же Женщина (не знал он тогда, что Она Дева), подсоби моей дочурке ребёночка родить, уж очень хочет, горюет. Ты Сама знаешь, как подсобить». Жена тем временем во всех деревнях, мимо которых шёл Крестный ход, у людей про деда спрашивает, уже хочет в розыск подавать, но ещё держится. Вернулся дед домой другим человеком. Теперь каждый год ходит — и Бога благодарит, и святого Николая Чудотворца. Сходил Ермолаич и к врачам, а те только руками развели и не верят: — Что за снимки, да анализы!!! Не может быть!!! Два раза пересдавал. Здоров. С пареньком с тем сдружился. Без отца он оказался, и теперь Ермолаич стал ему как отец, что он аж его батькой стал называть. А дочка вскоре внучку родила! Основано на реальных событиях. Сюжет прислала подписчица Оксана.

Зощенко писал, что голому человеку в бане некуда спрятать номерок. Это не совсем так. Для одного номерка всегда найдётся место. Не такой он крупный. Благодаря удачной форме номерок влезет в любой, так скажем, монетоприёмник. Во-вторых, любая женщина из бани моего детства могла спрятать на себе до сотни номерков. Чем лучше у женщины аппетит, тем больше на ней удобных складок. До трёх килограммов кокаина можно рассовать, и никто не догадается. Однажды номерки отменили. Ключи стали выдавать по цифрам на тазике. Сдаёшь тазик – домой идёшь одетым. Эта изощрённая бухгалтерия давала сбои. У одной купальщицы украли всю одежду вместе с тазиком. Попарилась, называется. Голая, зарёванная, сидела она в раздевалке, красиво переплетя ноги. Писала жалобу. Старуха-ключница бегала к ней домой за новой одеждой. Будила мужа, рылась в шкафу. Потом они дружили семьями – целая история. Однажды в бане моего детства погас свет. Я остался один на один с неосвещёнными произведениями Рубенса, это довольно страшно. За стеной мужики заржали, построились и вышли. Спасибо армии родной за этот навык. А женщины стали совещаться. Они полагаются на разум, а не на устав. Одна говорит, пойдёмте все направо. Но многие и днём не помнят, где право, а тут ночь. Дамы ползали вдоль лавок, повизгивая при встречах. Боялись обжечься о кран с кипятком. Вдруг в баню вошёл мужчина с зажигалкой. Ничего не увидел, позвал тихо – Оля! Его поймали, поцеловали, отобрали светильник. Женщины ходили за огоньком как мотыльки. Их слабо подсвеченные лица были вдвойне красивы. Нестройным облаком они вышли в раздевалку. Причём мыло и мочалку все взяли, а тазики забыли. Бабка-сторож не стала вредничать, открыла сразу все шкафчики. Одевались тоже в сумерках, на улицу выходили с бирками в самых неожиданных местах. Больше я в женском отделении не мылся. Но навсегда запомнил, как рады бывают девчонки простой зажигалке. Я рассказал эту историю жене. Оказывается, и с ней такое случалось. Однажды в её баню вошёл монтёр и стал менять лампочку. Не обращая внимания на окружающую красоту и беззащитность. От пережитого ужаса Лариса разлюбила термы всех видов и моется с тех пор в одноместном душе. Я спросил, видит ли она какие-нибудь различия между нашими историями? Моя, например, про ужас маленького мальчика, попавшего в западню среди толстых женщин. А её – что-то там про подглядывание. – Разница огромна! – сказала Лариса. – Я девочка, а ты мальчик. Мой шок куда тяжелей. Он монтёр, а я голая. Представляешь? Я могу представить голой кого угодно. Я в детстве мылся в женской бане. У меня вся литература на этом построена. Слава Сэ

Наша знакомая с тяжёлым, как локомотив, именем Бронислава одна растила ребёнка. Работала круглосуточно и десять лет не ездила в отпуск. Отказывала себе в морепродуктах и сапогах на овчине. Выучила сына в КПИ, женила, подарила квартиру, а потом присела на край дивана и не смогла подняться. На неё в одночасье свалились и гипертония, и грыжи, и артрит. Сын возил маму на обследования, следил чтобы делала гимнастику и не увлекалась крепким кофе, вот только дама все больше хандрила и из габаритной шумной Брони превращалась в апатичную старушку. Тогда он отвёз её к какому-то не то экстрасенсу, не то шаману, и тот поинтересовался ради чего она живёт. Женщина растеряно уставилась на похорошевшую майскую сирень за окном. Буркнула, что сын вырос, а других дел нет. Шаман постучал по бубну: – Подумайте, что вы еще не сделали? Неожиданно в Брониных глазах вспыхнул интерес: – Когда Ростик был маленький, я увлеклась вышиванием картин. Все хотела изобразить старый маяк и островок, заселенный упитанными пингвинами. Купила подходящую канву, мулине, инструкцию, сделала пару стежков и забросила. Сын рос капризным и болезненным, какое там творчество? – А сейчас что мешает завершить работу? Бронислава медленно поднялась, уперлась кулаками в свои все еще выдающиеся бока и величественно кивнула. С тех пор продает на Андреевском спуске вышитые детские чепчики, крестильные платье и кухонные фартуки. Мою бабушку до последнего дня держали цветы. Даже в преклонном возрасте выходила с лейкой, поливала настурции с бархатцами и вела с ними задушевные беседы. Зимой сидела у печки и сортировала семена. Перечитывала брошюры о выращивании петуний. И только когда перестала видеть, засобиралась в иные миры. В блокадном Ленинграде первыми умерли легшие в постель для экономии ресурса. Они хотели продлить себе существование, а в результате его укоротили. Выкарабкались те, кто из последних сил вязал носки, колол дрова, таскал воду из Невы и учил наизусть стихи Берггольц. Я уже рассказывала о двух подругах, похоронивших в один год своих мужей. Дамы долгое время пребывали в глубоком трауре, и их солнце окрасилось в черный цвет. Затем собрались с мыслями, набросали бизнес-план и открыли собственный ресторан. Получили права, прикупили "бусик" и отправились на нем прямиком в Париж. Выходит, долго и счастливо живут имеющие цели. Стремящиеся к большему, чем сходить на работу, сварить на ужин макароны и посмотреть новости. Желающие заниматься спортом или перезимовать в Таиланде. Мечтающие увидеть северное сияние, стать вегетарианцем и сесть на шпагат. Замедлить старение, получить научную степень, исключить из рациона сахар, искупаться в двух океанах, прочесть «Старый завет» и защитить по нему диссертацию. Сочинить книгу с детскими рецептами. Собственноручно перекроить устоявшуюся жизнь. Ирина Говоруха

Опоздав на поезд, Женя заплакала. Гадалка сказала: Это подарок судьбы! Зайди к подруге, всё узнаешь Она никогда не плакала на людях — за тридцать лет ни разу. Ни на похоронах бабушки, ни когда узнала, что Максим полгода скрывал от нее реальную зарплату, ни в кабинете врача после третьего провального результата. Но сейчас Евгения сидела на пластиковой скамье Казанского вокзала и рыдала навзрыд. Поезд ушел семь минут назад. Семь минут — именно столько она простояла у кассы, не в силах найти паспорт в сумке. Следующий рейс до Твери был только в пять вечера. Пять часов томительного ожидания среди запаха жареного теста и чужих разговоров. Закрыв глаза, Женя видела события трехчасовой давности. Среда, Покровка, кафе «Теплица». Она случайно повернула голову и увидела через стекло Максима. Напротив него сидела Вера — ее лучшая подруга с первого курса. У Веры был большой, округлый живот. Месяц шестой, не меньше. Максим нежно накрыл ладонью руку Веры. Этот привычный, интимный жест ударил сильнее любого признания. Вера знала про каждую одну полоску на тесте, про каждый болезненный укол и каждую надежду Жени. Максим последние полгода был тихим, и Женя списывала это на сложный проект. Теперь она понимала всё. Она не стала заходить в кафе, не стала кричать. Просто добежала до дома, за двадцать минут собрала сумку и ушла, перевернув их свадебное фото лицом к стене. На вокзале к ней подсела странная женщина, похожая на гадалку. — Судьба тебе подарок преподнесла, а ты плачешь, — тихо сказала она. — Какой подарок? Муж с лучшей подругой? — огрызнулась Женя. — Иди к подруге. Зайдешь — поймешь. Больше ничего не скажу…

Я нe лeзy в чyжyю дyшy. И в cвoю нe зoвy гocтeй. Я yмeю мoлчaть и cлyшaть, Ждaть oт жизни xopoшиx вecтeй... Paзyчилacь тpeвoжнo плaкaть И жилeткy иcкaть для cлёз... Hy, к чeмy paзвoдить нaм cлякoть, Ecли жизнь xopoшa вcepьёз... Я пoд вeчep вoдoй пpoxлaднoй C ceбя cмoю минyвший дeнь. Bce здopoвы, и этo глaвнoe. He нyжнa здecь пeчaли тeнь. Я нe вepю в cлoвa чyжиe. Чeлoвeкa в пocтyпкax cyть! Двepи cepдцa тeпepь cтaльныe. Cлoжнo вepy нaзaд вepнyть...

Однaжды, в пoдростковом вoзрасте, у мeня нe получились сыpники. Твopoг был слишком жидким, дeлала сама их пepвый раз. Я расстроилась, потому что хотeла удивить родителей. А ничeго не вышлo… Мoя бабyля тoгда сказала: «Tю! Вылeй всё в скoвородку для выпeчки, дoбавь изюм — будeт запeканка. Мы всем скажем, что ты придумала сдeлать один бoльшoй сырник». Бабушки уже нeт. А я до сих пор благодарна ей за это «Тю!» Помогает, кoгда кажeтся, что ничего не получается... Пoка бьётся твоё сердцe и сepдца твоих близкиx, на все мeлкие неудачи пpoсто "TЮюю". Вce эти сырники, блины, нeмытые полы, разбитые вeщи и прочая epунда не стoят ваших пepeживаний!

В 16 лет Лёльке уличная цыганка нагадала, что она никогда не выйдет замуж. И когда Валька сделал ей предложение, Лёлька согласилась. — Ладно, — говорила она, — хоть невестой похожу. Но, неожиданно для Лёльки свадьба состоялась. Детей долго у супругов не было. Врачи ставили Лёльке диагноз: бесплодие. И вдруг, она забеременела. — Вы не доносите ребёнка, это угроза вашей жизни! — предостерегали доктора. — Ну и ладно, — смиренно молвила Лёля, — хоть беременной похожу. И родила, совершенно здорового сына. Через 40 лет счастливой жизни, Лельке поставили страшный диагноз, пообещав полгода жизни в лучшем случае. — Ну и ладно, — улыбнулась Лёлька, — я хоть с парашютом наконец - то прыгну. Всю жизнь мечтала, боялась. И прыгнула. И еще, и ещё...... А диагноз не подтвердился. © Ольга Мальцева

сигарет. Вадик лежал на диване, смотрел боевик. Я прошла на кухню, включила чайник. На сковородке — пригоревшие остатки яичницы. Помыла. По привычке. Около семи в дверь позвонили. Вадик вскочил, одёрнул футболку. — А, это ко мне. Люб, чайник поставь, человек хороший придёт. Я кивнула. В коридор вошёл мужчина лет пятидесяти, в дорогом пальто, с портфелем. Вадик засуетился, заулыбался. — Познакомьтесь. Олег Борисович, риэлтор. По поводу квартиры вопрос решаем. Я вышла из кухни, вытирая руки полотенцем. Посмотрела на Вадика — на его самодовольное лицо. — Вадик, помнишь, ты сегодня днём разговаривал с Серёгой? Он замер. Улыбка сползла медленно, как плохо приклеенные обои. — Что? Ну… было дело, а что?...

«Жена у меня деревянная, покупателя на её квартиру я уже нашёл», — хихикал муж в трубку — Не, Серёг, ну а что она сделает? Жена у меня деревянная, ей по барабану всё. Ты не переживай, покупателя на её квартиру я уже нашёл. Я замерла в коридоре с пакетами в обеих руках. Ключи ещё болтались в замке — даже дверь за собой закрыть не успела. В пакетах лежали картошка, лук, куриные окорочка, гречка по акции и три йогурта для Костика — ему только белые и без сахара. Я уже мысленно прикидывала, успею ли разморозить мясо или опять кидать на сковородку ледяным куском, и получится не жареное, а пареное. Вадик стоял спиной ко входу, прижимая телефон плечом к уху, и размешивал что-то в кружке — свой растворимый кофе с тремя ложками сахара. Посуду за собой он не мыл никогда. — Да она и не узнает ничего, — продолжал он и хлюпнул из кружки. — Скажу — документы на переоформление, подпишешь. Она ж мне верит. Деревянная. Ни эмоций, ни характера. Домработница бесплатная. Он засмеялся. Я узнала этот смех — так он ржал с друзьями в гараже, пока я мыла посуду после их посиделок. Так же смеялся, когда Костик в детстве падал с велосипеда, а я бежала с зелёнкой, а Вадик стоял и говорил: «Ну чё ты как наседка, пусть сам встаёт». В ушах зашумело, как перед скачком давления. Пальцы вцепились в ручки пакетов, целлофан врезался в ладони до белых полос. Я медленно поставила покупки на пол. Достала телефон. Включила диктофон. Из кухни доносилось бормотание — Вадик уже обсуждал с Серёгой рыболовные крючки и завтрашнюю поездку на озеро. Он всегда так: сначала выплюнет яд, а потом переходит на ерунду. Будто ничего не случилось. Будто я и правда деревянная. Я поднесла телефон к щели приоткрытой двери и стояла так, пока он не попрощался с Серёгой и не пообещал «обмыть сделку на следующей неделе». Потом Вадик положил трубку, крякнул и пошлёпал тапками к холодильнику. Я выключила запись, сунула телефон в карман, подхватила пакеты и бесшумно проскользнула мимо кухни в комнату. Закрыла дверь. Прислонилась спиной к косяку. Под ложечкой давило холодным огнём — хотелось то ли заорать, то ли выть по-собачьи. Двадцать четыре года брака. Костик, школа, институт, его кредиты, которые я закрывала из своих отпускных. Его мать, которую я возила в больницу трижды в неделю до самой её смерти. Его носки, котлеты, вечное «Люб, ты где моя синяя рубашка?». И вот теперь я деревянная. И покупатель уже есть. Я села на кровать, уставилась на свои руки. На них въелась гречневая пыль. Посмотрела на обручальное кольцо — тонкое, стёртое. Он подарил его, когда мы ещё жили в общежитии и ели макароны с кетчупом. Захотелось сорвать и выбросить в окно. Но я не стала. Глубоко вдохнула, как учила мама: «Любаша, если обидели, сначала посчитай до десяти, а потом решай, что делать». Я досчитала до двадцати. Потом встала, умылась ледяной водой и достала из ящика старую записную книжку. Нашла телефон МФЦ — записывала, когда оформляла маме инвалидность. В трубке долго играла музыка. Женский голос объяснил, что запрет на регистрационные действия можно наложить через портал, но лучше приехать лично. Я сказала, что приеду. Прямо сейчас. Было около трёх. Вадик гремел на кухне — наверное, жарил яичницу. Я вышла в коридор, надела пальто. — Ты куда? — спросил он, не оборачиваясь. Сковородка шипела. — За хлебом. К ужину ни крошки. — А, ну давай, и мне сигарет возьми. Я вышла. В лифте меня колотило. Не от страха — от осознания, что я делаю. Двадцать четыре года я не делала ничего без его одобрения. Даже цвет обоев выбирали вместе, а он потом сказал: «Бежевый — скукота, надо было зелёный». И я промолчала. В МФЦ было пусто. Девушка в окошке долго смотрела документы. — Вы точно хотите наложить запрет? Без вашего личного присутствия никто, даже по доверенности, не сможет продать, подарить или обменять квартиру. — Точно. Она застучала по клавишам. Через пятнадцать минут я вышла на улицу с бумажкой. Сунула её во внутренний карман пальто, туда, где лежал телефон с записью. Домой вернулась с батоном и пачкой его любимых

Мама у Юры была очень красивой женщиной. В свои двадцать пять лет она выглядела совсем девчонкой. Юру она родила в восемнадцать лет, поверив женатому мужчине, что тот бросит семью и женится на ней. Жили они в большом поселке, в собственном доме, доставшемся Арине от бабушки. Родители Арины жили в этом же поселке, но на другой улице. Юра постоянно бегал в гости к бабушке и дедушке, помогал им в огороде по мере своих сил, но жил дома с мамой. Мальчик был не по годам взрослый и самостоятельный. Была у него мечта — он очень хотел, чтобы у него появился папа. Юра с завистью смотрел на своих друзей, которые ходили со своими отцами на рыбалку или за грибами. Ему казалось, что когда держишь папу за руку и идешь с ним по улице, люди сразу увидят, что он взрослый, солидный парень. Мальчик уже прекрасно понимал, что папа у него может появиться, если мама выйдет замуж, значит надо найти подходящую кандидатуру. За мамой ухаживал какой-то тип с ее работы, но Юре он очень не нравился. Звали его Аркадий, он как-то пренебрежительно обращался с мамой, а на Юру смотрел как на приблудного котенка. А недавно у мамы на работе был юбилей и все работники семьями собрались на пикнике. Было очень весело и здорово, а потом Юра услышал, как один из маминых работников спросил у Аркадия, кивнув на Юру: — Это сын Арины? — Ага, — ответил Аркадий, — ее приблудыш. После этих слов настроение мальчика сильно испортилось, даже слезы навернулись на глаза. — Никакой я не приблудыш, — злобно прошептал мальчик, сжав кулаки, — я мамин родной сын. Мальчик сел в стороне и просто наблюдал за всеми, ему стало скучно и неинтересно на празднике. Через некоторое время Аркадий пришел к ним в дом с цветами и конфетами и сделал Арине предложение: — Арина, давай завязывать с нашим холостым положением. Я предлагаю тебе свою руку и сердце, — пафосно начал Аркадий. — Мама, не бери. — Чего не брать, сынок? — У него не бери руку и сердце, он нехороший. — Ариночка, ты будешь слушать этого пацана? Я к тебе с серьезными намерениями. Мы продадим твой дом, купим квартиру в городе, будешь жить, как королева. — Аркадий, это не просто пацан, это мой сын, и его слово много значит для меня. Дом я продавать не собираюсь и переезжать в город не хочу. Мне кажется, что в семье у каждого должно быть одинаковое право голоса при обсуждении ситуации. — Аришка, ты неправильно все поняла. Я хочу сделать тебя счастливой, чтобы ты не горбатилась в этом старом доме. Сын твой, если не хочет поехать с нами, может пожить у дедушки с бабушкой, — продолжал мужчина. — Мама, я сам слышал, как твой Аркадий назвал меня приблудышем, а еще на празднике он все время хватал за попу тетю Лену, а она смеялась. — Вот несносный ребенок! — воскликнул Аркадий, — не верь ему, Ариша. Он у тебя просто злой и невоспитанный растет. — Я все поняла, — спокойно сказала Арина, — дом продавать не буду, сын у меня замечательный, а ты, похоже, просто хотел квартиру в городе за мой счет. Сватовство расклеилось, возмущенный Аркадий еще долго кричал, что он хотел осчастливить девушку своим предложением, а теперь пусть она останется одна со своим невоспитанным сыном. Юра понял одну вещь — не каждый мужчина годится в папы, да и маму нельзя замуж за кого попало отдавать. Прошел год, Юра отучился в первом классе и считал себя уже солидным парнем. Арине надо было перекрыть крышу в доме, она заказала материал и договорилась с бригадой мастеров. В один из солнечных летних дней к их участку подъехала большая грузовая машина с подъемным краном, привезла материалы для кровли. Юра смотрел на машину с восторгом, он никогда такой не видел близко. — Ну что, пацан, прокатить? — услышал он голос и увидел, что на него смотрит с улыбкой водитель грузовика. — Ага, — тихонько сказал мальчик, боясь спугнуть такое предложение. Водитель подсадил Юру в кабину, протянул руку, как взрослому и сказал, что его зовут Павел. Юра сразу загордился, что к нему так относятся по-взрослому.

Иванова говорила: — Прихожу, он заявляет: «Ленок, так устал — руки не поднимаются, когда ужинать будем?» То есть поле вспахал, пять вагонов разгрузил, колодец выкопал, всё в одиночку и в непогоду, а руки, натруженные мышкой, у него не поднимаются. Картошку почистить ими никак, лучше подождать два часа. А у меня почти сто контрольных на проверку, у меня семь уроков и родительское собрание, у меня Петров в 10-м «А»! Петров! Хотела, чтоб он меня понимал. Похоже, слишком много хотела. Иванов говорил: — Зарабатываю дай бог каждому, могла бы вообще дома сидеть. Жаждешь работать? Работай, я не против, но не по двенадцать часов! То тетради, то олимпиады, то Петров в милицию попал — и так по кругу. Петров-поганец как член семьи, навек прописался в моих кошмарах. Что она с ними возится?! Надеется взрастить из Петровых нобелевских лауреатов? Хотел, чтоб меня дома ждали с улыбкой и ужином, а не с Петровым и тетрадями. Я что, слишком много хотел? Развелись. Разъехались. Всё как у людей. Иванов завёл себе Настю. Довольно скоро поменял её на Дину. Дину на Еву. И даже не вспоминал про постороннюю женщину Иванову. Почти. Ехал домой, остановился на светофоре, посмотрел по сторонам и в соседней машине увидел Иванову. Сидит рядом с каким-то гнусным типом, хохочет, а у него лысина на полбашки и нос кривой. Да чем он может насмешить?! С таким-то носом! Тьфу! Хорошо, что развелись. За ужином начал рассказывать, как день прошёл. Ева слушала, привычно кивала, ахала и поддакивала. Или не слушала, но кивала, ахала и поддакивала. Дура. Через неделю не выдержал, посмотрел расписание на сайте школы: факультатив с шести до восьми. Иванова вышла без четверти девять. Ну да, как же, великий педагог, несёт свет ученья в массы Петровых. Сказал: — Привет, Иванова. Вот, мимо проезжал, давно не виделись. Давай сходим поужинаем, поговорим. Сказала: — Здравствуй, Иванов. Не вижу смысла ни в ужине, ни в разговорах. Что ты меня держишь? Отпусти немедленно! Потом искры из глаз и темнота. Очнулся на земле. А над ним склонилась Иванова. А за Ивановой в тусклом фонарном свете маячил некий амбал, бубнил: — Еленандревна, ну я ж не знал, ну я ж думал, пристаёт, гадина. Ну Еленандревна, я ж не хотел, ну я ж слегка, а он сразу с копыт! А Иванова плакала и говорила: — Сашенька, ты меня видишь? Сашенька! Скажи что-нибудь! Петров! Ты идиот! Сила есть, ума не надо! Сашенька, миленький, ты живой?! Пахло прелыми листьями, на школьный двор опустился туман, на щеку Иванову упала слеза, обожгла, горячая, и он подумал, что давно ему не было так хорошо и так спокойно. Через год расписались тайком, никому не сообщали — зачем людей смешить. Но на ступеньках загса их дожидался студент первого курса мехмата Петров с дурацким букетом жёлтых хризантем. Откуда только узнал. © Наталья Волнистая

Главврач схватился за сердце! Роды 66-летней женщины закончились тем, чего не описать ни в одном медицинском учебнике... ... Валентина Семёновна всего лишь вышла на огород посадить рассаду, как вдруг резкая боль заставила ее согнуться пополам прямо между грядками. Женщина пыталась отдышаться, но сердце уже сжималось от страшной догадки: с ней происходит что-то необъяснимое, и прежней жизни больше не будет. Дома она едва переступила порог, как расплакалась перед мужем. Егор сначала решил, что жена преувеличивает, но тревога в ее голосе была такой настоящей, что он настоял: нужно идти к фельдшеру. Валентина послушалась, хотя в глубине души боялась услышать приговор. Результаты анализов пришли в субботу. Оксана, сельская фельдшерица, позвонила ей сама и попросила срочно зайти в медпункт. В трубке повисла тяжелая пауза, от которой у Валентины похолодели руки. Она уже готовилась к худшему, но услышанное оказалось куда страшнее и невероятнее любого диагноза. Сначала женщина решила, что анализы перепутали. Потом пыталась спорить, кричала, отказывалась верить. Но слова фельдшерицы звучали твердо: срок уже большой, и под сердцем у нее не один ребенок. С этого момента вся деревня, вся семья и сама Валентина оказались на пороге испытания, к которому никто не был готов. Супруги долго скрывали правду от дочери, надеясь привыкнуть к случившемуся. Но когда Лариса приехала домой и увидела мать, ее жестокие слова ударили сильнее любой болезни. Валентина не выдержала. Боль пронзила тело, ноги подкосились, и Егор в ужасе бросился вызывать скорую. До городского роддома они добрались почти через час. Врачи спешили, медсестры переглядывались, коридоры наполнились тревожным шепотом. Возраст пациентки, срок, двойня, внезапное ухудшение — все говорило о том, что впереди будет борьба не на жизнь, а на смерть. За дверями операционной началось то, от чего даже опытные специалисты побледнели. Приборы тревожно пищали, врачи боролись сразу за несколько жизней, а главный врач, увидев, чем закончились роды 66-летней женщины, схватился за сердце — потому что такого не описать ни в одном медицинском учебнике....

- Моя мама живет неправильно. Я очень хочу ей помочь… - Помочь что? - Помочь начать правильно жить. - А вы? - Что я? - Вы живете правильно? - А при чем здесь я? Я же про маму! Реальный случай. Молодая красивая женщина в ярком платье и с кучей звенящих браслетов. Ее пожилая мама живет неправильно. Ведь у мамы есть все, даже путевку купили в санаторий. Но мама не хочет в санаторий. - Она хочет на свою дачу “полоть дурацкую картошку, я ей миллион раз говорила, купи сколько надо, я тебе денег дам”. И подруги у мамы такие же дурацкие, как и картошка. Только про внуков своих говорят. - А о чем они должны говорить? - Надо же думать о духовном росте. - А вы? - Опять про меня? - Расскажите о себе. - Ну, я окончила журфак. - А ваша мама училась в университете? - Нет. - А папа? - Я его никогда не видела. - Т.е мама растила вас одна? - И бабушка. - А как вы росли? Расскажите. - Я маму всегда стеснялась. Мы очень бедно жили. Летом ездили на дачу. - Полоть дурацкую картошку? - И ягоды собирали в лесу. Все девочки ели. А мы собирали на продажу. И надо мной смеялись, что моя мама ягодами у дороги торгует. Я на море только в десятом классе поехала. - А что делали вы? - А мне говорили учись. Может быть и из-за этого у меня проблемы с мужчинами, что меня не научили, как с мужчинами общаться. - Нет, проблемы у вас не из-за этого. А из-за того, что вы не видите того, как много ваша мама для вас сделала. - Да, что она для меня сделала?! Я все сама! - Конечно сама. Кто оплатил ваше образование? Кто полол дурацкую картошку, чтобы у вас была еда? Кто собирал чернику и продавал, чтобы собрать вас в школу? Если я правильно посчитала - ваше детство это девяностые. Я их хорошо помню. Когда денег не было совсем, когда люди выживали благодаря картошке. - Вы только о материальном! А ведь есть же еще и духовное. Дружба! Доверие! - Легко говорить о дружбе и о доверии, когда у тебя все есть. Трудно, когда тебе нечем кормить ребенка. И ваша мама сделала все, что смогла. Она сделала ровно столько, сколько смогла. Она дала вам то, благодаря чему вы можете делать то, что делаете. Да, ей тяжело, да она не понимает, как можно жить по-другому, но ее жизненная стратегия судя по вам, оказалась успешной. А дальше ваша задача. - Какая? - Подумайте. Когда я училась в Университете на психфаке один из наших преподавателей сказал: “родители всегда не правы, но у вас есть выбор какую жизнь вы хотите прожить, и этот выбор у вас есть благодаря вашим родителям”. У наших родителей была не самая простая жизнь. Я хорошо помню свое детство. Я помню, как мама и бабушка кипятили белье и стирали его вручную. Я помню, как мы жили когда родителям по полгода не платили зарплату. И я помню, зиму, когда у нас не было никакой еды, кроме картошки и консервированных овощей с дачи. Я помню, как плакала моя мама, когда в школе украли мою сменную обувь и не было денег, чтобы купить новую. У наших родителей слишком много сил уходило на то, чтобы у нас было время. Чтобы мы учились, чтобы наша жизнь была не такой, как у них. Да, они жили неправильно. По нашему мнению. Но наше правильное, отдыхом в санатории, с походами в музей, с путешествиями, с книгами и саморазвитием выросло на их картошке. И на этом картофельном поле среди своих таких же подруг они научились быть счастливыми. А наша задача поливать свой огород, и уважать то, что сделали другие. Для начала уважать. А потом благодарить. И только после этого начинается взрослость. Это все, что я хотела сказать вам сегодня. Обнимаю. Елена Пастернак

ять лет штормов и льдов мало было, чтобы понять, чего я хочу? Я вернулся за тобой, Зоя. Она резко развернулась

овить свой контроль. Сначала мать стала заходить без стука, принося то крынку молока, то пирог с капустой. Потом Игнат принялся чинить и без того исправные ворота, подолгу задерживаясь во дворе и оглядывая хозяйство. — Возвращайся домой, Зойка, — сказал он однажды вечером, стоя у калитки и протирая ветошью и без того чистые руки. — Чего тебе одной-то куковать? Дом пустой, а у Егора с Мариной скоро пополнение. Брат Егор женился три года назад на девушке из райцентра Сосновки, и та действительно должна была родить со дня на день. В тесной половине родительского дома молодым было не развернуться, и все, включая родню Марины, уже считали, что освободить дом Петра — святая Зоина обязанность. Мол, зачем вдове без детей такие хоромы? Зоя слушала это, поджав губы, и молчала. Возвращаться под одну крышу с людьми, продавшими ее детство за японский внедорожник, она не собиралась. Даже если бы ей пришлось заколотить окна досками и жить в сарае. — Эгоистка ты! — кричала мать через забор на следующее утро, когда Зоя снова отказалась даже обсуждать переезд. — Бог тебя наказал, вот и мучайся теперь одна! Иродова душа! Зоя запирала двери на все засовы и садилась в пустой гостиной, слушая, как ветер звенит в проводах. Иногда она разговаривала с недостроенной беседкой Петра, словно та могла ей ответить. Ей казалось, что птицы на фронтоне оживают в сумерках. Встреча, изменившая все, произошла в начале сентября, когда воздух в Листвянке становится прозрачным и звонким, как первый лед. Зоя шла из поселкового магазина, сгибаясь под тяжестью пакетов с мукой, гречкой и подсолнечным маслом. Работала она теперь на местной сыроварне — мыла чаны и формы, получала немного, но на жизнь хватало. В день зарплаты всегда закупалась впрок, и путь от магазина до дома, петляющий мимо старой пожарной каланчи, казался ей дорогой на Голгофу. Сзади послышался шум мотора, и Зоя машинально вжалась в обочину, ожидая увидеть отцовский «Ленд Крузер». Но это был старенький, видавший виды «УАЗ» цвета выгоревшей хаки. Из окна высунулся мужчина — худой, с оттопыренными ушами, в выцветшей клетчатой рубахе. Зоя прищурилась и не сразу узнала в нем Савву Бессонова, с которым училась когда-то в параллельном классе и которого не видела добрых пять лет. — Зоя Игнатовна? — Савва заглушил мотор, выпрыгнул из кабины и, не спрашивая разрешения, взял у нее самый тяжелый пакет. — Дай помогу. Чего же ты одна такую тяжесть тащишь? — А тебе какое дело? — Зоя отшатнулась, но сил на сопротивление не было. — Мне до всего в этой деревне дело есть, — усмехнулся Савва и, не оборачиваясь, зашагал к ее дому, будто знал дорогу наизусть. Савва почти не изменился с детства: то же длинное лицо, немного нелепая походка, но в глазах появилось что-то новое — спокойная, уверенная глубина, словно человек долго смотрел на море и вобрал в себя его размеренность. Он только недавно вернулся из Архангельской области, где пять сезонов ходил в море на рыболовецком траулере, зарабатывая себе на новую жизнь. Деньги, по слухам, водились у него немалые, но Савва не кутил, не заливал глаза в баре «Встреча», а строил вместе с отцом, старым Ефимом Бессоновым, огромный дом на окраине Листвянки, в месте, которое все называли Сосновым взгорком. — Чаем-то напоишь? — спросил он, поставив пакеты на крыльцо. Зоя смотрела на него исподлобья, заслонив собою дверь. — Чего тебе от меня надо, Савва? Ты же со мной никогда не говорил раньше. — Говорить не говорил, — легко согласился он, оглядывая ее двор. — А смотрел всегда. Ты меня просто не замечала. А я, Зоя, в тебя с седьмого класса был влюблен. Самым глупым, самым безнадежным образом. Стихи даже писал. Хочешь, прочту? — Не хочу! — отрезала она, но рука, державшаяся за дверной косяк, чуть дрогнула. — Глупости все это. Когда было-то? И потом… ты ведь знаешь про меня. — Знаю, — Савва перестал улыбаться. Ветер шевелил его светлые, выгоревшие на солнце волосы. — И про Германа знаю, и про то, как ты за Петра замуж выскочила. И про машину твоего отца знаю. Поэтому и пришел. Думаешь, мне п

Меня зовут Зоя, и вся деревня зовёт меня “меченой” — знаете это деревенское ханжество, когда тебя снасильничали, а ярлык вешают на тебя То, что Зою в поселке Листвянка называли «меченой», знал каждый. Не из злобы, скорее из вековечной деревенской привычки цеплять ярлыки на все, что выбивалось из унылого ряда одинаковых судеб. Случилось это давно, когда она только перешла в девятый класс. В их края зачастил тогда немолодой уже скупщик леса по имени Герман — хлыщ городской, вальяжный, с золотым перстнем на мизинце и повадками сытого кота. Он присмотрел худенькую черноглазую Зою у автобусной остановки и неделю спустя заманил ее на заросший лебедой склад сельхозтехники за околицей, пообещав щенка редкой породы. Правда вскрылась быстро, и отец Зои, Игнат, поначалу яростно требовал суда. Но Герман приехал через три дня на новеньком «Ленд Крузере» цвета мокрого асфальта, и после получасового разговора за плотно закрытыми воротами отец вышел, пряча глаза, а мать, Таисия, молча приняла ключи и документы из рук скупщика. Заявление из прокуратуры забрали, дело замяли, а Зою как подменили. Она перестала ходить в школу, замкнулась в себе и доучивалась экстерном, сдав экзамены комиссии, будто воровка, укравшая собственный аттестат. Этот день Зоя решила похоронить в самой глубокой впадине памяти. Было и было. Но с того момента мир для нее словно раскололся надвое: на тех, кто знал и презирал, и тех, кто знал и сочувствовал. И первых было намного больше. Дом родителей она возненавидела особенно остро — каждое утро видеть за окном блестящий кузов внедорожника было невыносимой пыткой. Игнат, напротив, полюбил эту машину болезненно, до дрожи в руках, натирал до блеска, ставил в гараж, оберегая от дождя, словно священную корову. Мать научилась жить с этим молча, отводя взгляд от дочери за семейным ужином, находя себе оправдание в тысяче мелких хозяйственных забот. Зоя рано поняла, что единственный способ вырваться из этого дома — замужество. И согласилась на предложение первого, кто посватался. Им оказался Петр Важин, сосед через два дома, недавно вернувшийся из длительной командировки на северные лесозаготовки. Он был старше на четырнадцать лет, угрюм, с глубоким шрамом через левую бровь и странной, молчаливой манерой смотреть на Зою — не с вожделением, а с какой-то хозяйственной оценкой. Петр почти не пил, много работал руками, а по утрам, когда над Листвянкой еще висел туман, уходил с удочками на реку Ольшанку. Он приносил рыбу, всегда одинаково — трех-четырех мерных серебристых язей, чищенных тут же на берегу. Зоя жарила их на чугунной сковороде, обильно посыпая крупной солью и толченым сушеным укропом. Жизнь текла монотонно и пресно, как вода в заводи Ольшанки, но зато она была отдельной, своей. Петр почти не говорил с ней, только иногда просил родить ему наследника, и в эти минуты его голос становился почти просительным, даже жалобным. А еще он строил во дворе странную беседку, резную, с фигурками птиц на фронтоне, и никого в нее не пускал. А потом Петр пропал. Просто не вернулся с рыбалки. Его искали всей деревней три дня, прочесывая камышовые заросли и глубокие омуты, где била холодная ключевая вода. Вызвали водолазов из области. На четвертый день тело нашла местная детвора — отнесло течением к старой мельничной запруде и запутало среди коряг. Зоя испытала чувство, которое потом долго не могла себе простить: колоссальное облегчение пополам с ужасом. Слез не было. Она стояла на опушке леса, где собралась вся деревня, смотрела, как тело грузят в скорую помощь, и чувствовала, как внутри лопается тугая струна, державшая ее в напряжении все эти годы. Теперь у нее оставался дом Петра — добротный, с новой крышей, с недостроенной беседкой, с яблоневым садом, уходящим корнями глубоко в жирную листвянскую землю. И главное — отдельный забор, отделивший ее, пусть и символически, от родительского дома, стоящего через проулок. Беда пришла оттуда, откуда Зоя ждала ее меньше всего. Родители, Игнат и Таисия, словно только и ждали смерти зятя, чтобы возобн

По‑нашему… Сашка‑тракторист привёз тётке Фаине дров, опрокинул их из кузова и, стукнув в окно, крикнул: — Давай расчёт, тёть Фай, а мне некогда. Та взяла ранее заготовленные деньги и, сунув их в Сашкины руки, сказала: — А вот поколоть бы, Саш, мне уж не под силу. — Поколоть, — усмехнулся тот, — это двойной расход. Копи, может, и поколю когда. И, сев в свою технику, уехал. — Грехи мои, — зашептала тётушка, — это когда ж я такую пропасть исколю… Она поохала, как бы набираясь сил, и, выйдя за калитку, принялась убирать дрова с дороги. А тут, может, на грех или ещё на что, ехал сосед — Мишка‑кудрявый, с улицы напротив, — и, высунувшись в окно, прокричал: — А чё, тёть Фай, зарядкой занимаешься? И покатил дальше, только завизжали его тормоза. — Ты понимаешь, а, — непонятно к кому закричала она, обращаясь, — понимаешь? Смеётся над старухой… Она хотела продолжить и дальше, по порядку своей обиды высказаться в никуда, но тут, это уж как на радость, показался Шурик, тоже их деревенский бедолага. — А вот и я, — начал он. — Могу чем могу помочь. А так как тётушка ещё кипела сердитостью, то и глянула ею на него: — Вам бы лишь бы смеяться, задери вас оглобля! — осмелясь, выдохнула последние капли её гнева Фаина. А потом, мягко, как и подобает ей, добавила: — Саш, ты ж путный мужик‑то. Я ж помню тебя ещё лихим хлопцем, которого добрее и не было в нашей деревне. Уж вот ты бы и помог мне справиться с этим добром, а? Сашка крутил глазами, пока тётушка вспоминала о нём хорошо, а потом глаза его остановились на этой огромной куче бывших берёз. — Я бы… — начал он, но продолжения ведь может и не быть, ты же знаешь… — Он чесал затылок несколько минут, словно считал каждое поленце, и вдруг сказал: — Неси колун. Тётушка мигом забежала в сарай и притащила его: — Я ить заплачу, Шурик, только не оставь в помощи. А Шурик уже, как и не слышал, махал этим колуном направо и налево так, что казалось, будто колет автомат. Тётушка собирала поленца в тележку и возила прямо тут, неподалёку. Потом подошёл дед Гриша и молча начал помогать. Тётушка охнула, перекрестилась и начала было говорить, что это так дружно и… Но дед Григорий махнул на неё рукой и только изрёк: — За давнее: твой дед тоже мне помог. Слёзы радости потекли у тётушки по щекам, и она зашептала: — А то разве… Мой тоже был человеком добрым, он и уважал каждого, и рад был помочь. — Она зашептала ещё горше: — Вот, Коленька, люди тебя не забыли, а уж я‑то… Она стояла и ревела, собирая слёзы в уголки платка. А тут, не понимая, что творится у соседки, вышел их сын, недавно вернувшийся из армии, и, поприветствовав всех, принёс свой колун и тоже начал помогать. — Господи, — шептала опять тётушка, — ты прости меня за неверие в доброту людскую, а вон как мне показал‑то. И, вытерев слёзы, перекрестившись, она побежала в дом готовить обед работникам. Так вот, под стук колунов, она и собрала стол: вытащила из подпола закрутки, обезглавила курочку в честь такого дела и вытащила припасённую бутылку первача — по граммульке, значит. И вот что вы думаете? До вечера помощники и управились, а ровная поленница красовалась у дома тётушки. А что потом? Да гуляли потом, вспоминали и деда её, и её саму, и доброе её сердце. Пришли и соседи — такие же пожилые, такие же добрые соседи по жизни. И пели песни после этой граммулечки. А дед Макар, отец помощника, принёс гармошку, на которой, как он выразился, не играл аж сто лет. «Хорошо‑то как, — думала тётушка; думали соседи, молодые и старые, — вот бы так‑то, да всегда вместе, дружно». На том и порешили. Автор: Наталья Осинцева.

Почему собаки живут меньше людей? "Меня, как ветеринара, вызвали осмотреть 13-летнюю собаку по кличке Батута. Семья ожидала чуда. Я обследовал пса и понял, что он умирает. Я ничего не мог сделать... Батута был окружен своей семьёй. Маленький сынишка хозяев пса казался таким спокойным, напоследок обнимая собаку. Я задумался, понимает ли он, что происходит. Через несколько минут пёс спокойно уснул, чтобы больше никогда не проснуться. Ребёнок, казалось, принял это без труда. Я слышал, как мама задавалась вопросом: почему жизнь собак короче человеческой? И тут мальчик сказал: - Я знаю, почему. Его дальнейшие слова изменили мой взгляд на жизнь. Он сказал: - Люди приходят в мир, чтобы научиться жить хорошо, любить других все время и быть хорошим человеком. А собаки уже рождаются, умея всё это делать, им не нужно жить так долго, как нам. Мораль истории: если бы собака была нашим учителем, мы бы узнали такие вещи, как: * когда близкие приходят домой, всегда бегите их встречать. * никогда не упускайте возможность выйти погулять. * позвольте себе ощущение свежего воздуха и ветра на лице. * не упускайте шанса вздремнуть. * хорошо растягивайтесь перед тем, как вставать. * не забывайте радоваться ежедневно. * не кусайте, если можно ограничиться рычанием. * в очень жаркую погоду пейте много воды и ложитесь под тенью большого дерева. * когда вы счастливы, не скрывайте это. * наслаждайтесь простыми вещами. * будьте верными. * никогда не притворяйтесь тем, кем не являетесь. * если то, что вам нужно, «похоронено», ищите, упорно, пока не найдёте. * и никогда не забывайте: когда у вашего человека плохой день, сидите тихо и будьте рядом. Сделайте так, чтобы он почувствовал, что вы рядом".

7 лет назад в ужасном ДТП я потерял сына и жену. Их сбил пьяный водитель, которого потом осудили на семь лет. В течение трех лет я был просто в отчаянии. Я не мог устроиться на работу. Я не мог находиться среди людей. Я ужасно огорчался. Я всё ещё думал о них. Но однажды мне дали совет, который изменил всю мою жизнь. Тюремный священник посоветовал мне посетить в тюрьме мужчину, который убил мою жену и ребёнка. Я думал, что это сумасшедшая идея, но я отчаянно нуждался в какой-то надежде. Мне понадобился год, чтобы набраться смелости и встретиться с этим человеком. Но я сделал это. И то, что я увидел и почувствовал там, изменило меня навсегда. Мужчина умолял меня о прощении. И, выслушав его рассказ, я простил его. Причина, из-за которой он напился в ту ночь, была смерть его собственного 7-летнего ребёнка от рака. Он поклялся, что если мне удастся простить его за то, что он сделал, он никогда в своей жизни не выпьет ни капли алкоголя. Я поддерживаю связь с этим человеком по сей день, и он больше не прикасался к алкоголю. Он вернул свою жизнь и вдохновил меня сделать то же самое. Могу сказать вам: в ту минуту, когда я даровал ему своё прощение, с моих плеч упал тяжелейший груз, который я носил все эти годы. Я буду скучать по сыну и жене до того дня, когда умру. Но я снова женился на женщине, которая стоит рядом со мной, когда я посещаю их могилы. Женщина, которая родила мне двух дочерей. Да, они не заменили моего первого ребёнка, но они принесли мне бесконечную, столь глубокую радость, что это помогло облегчить мою боль. Поэтому мой совет для всех, кто думает, что жизнь не может стать лучше, — простите. Простите других, и простите себя. Это единственный способ двигаться дальше. "Прощайте и прощены будете"(Луки 6:37) Выводы: прощение нужно не только, чтобы Бог мог простить нас, но и чтобы продолжать полноценно жить.

вления. Людмила Васильевна в тот вечер была необычайно весела. В легком сарафане, с распущенными волосами, она казалась женщиной без возраста, полной жизни и нерастраченной нежности. Виктор Петрович, её муж и отец Вероники, по своей старой привычке перебрал с домашней настойкой и уснул в гостиной еще до того, как на небе высыпали первые звезды. Марина уехала в город — ей нужно было подготовиться к какому-то важному утреннему семинару, и она обещала вернуться на рассвете. Андрей тоже выпил лишнего. Отношения с Мариной в тот период переживали затяжной кризис: бесконечные притирки, споры о быте, взаимная холодность в постели. Они жили как два чужих человека, которых объединяла только общая ипотека и привычка. И вот на веранде остались только он и теща. Тонкий серп луны освещал стол с остатками праздничного ужина. — Знаешь, Андрей, — Людмила Васильевна крутила в пальцах бокал, — иногда мне кажется, что я никогда и не жила по-настоящему. Все для других, всё ради «так надо». Муж, который видит во мне только кухарку, дочь, которая всегда занята... А я ведь еще чувствую. Я ведь еще здесь. Она жаловалась на одиночество, на то, что Виктор Петрович давно превратился в соседа, с которым даже поговорить не о чем. Андрей слушал, поддакивал, чувствуя странную общность с этой женщиной. В тот момент она не была «мамой жены», она была просто человеком, которому так же больно и пусто, как и ему самому. Он не помнил, кто из них первым нарушил невидимую границу. Помнил только аромат её духов — смесь ландыша и горьких трав, тепло её кожи и шепот: «Это ничего не значит... Просто один раз. Как будто нам снова двадцать...» Проснувшись утром в гостевой комнате, он чувствовал себя последним мерзавцем. Людмила уже хлопотала на кухне, пекла блины и вела себя так, словно между ними не произошло ничего, кроме долгого разговора о жизни. Они договорились молчать. Забыть. Вычеркнуть. И у них это почти получилось. До сегодняшнего дня. До этого родимого пятна. Андрей вытер пот со лба. Медсестры проходили мимо, бросая на него подозрительные взгляды, но ему было плевать. Мысли лихорадочно сменяли друг друга. «Мальчик и девочка... Двойня... Значит, и девочка тоже моя?» Мальчик был с его меткой. Близнецы могли быть разнояйцевыми, но зачаты они были в одну и ту же ночь. Сомнений не оставалось: он стал отцом собственных шурина и золовки. Ситуация была настолько абсурдной и катастрофической, что Андрею захотелось рассмеяться в голос, но вместо смеха из горла вырвался лишь судорожный всхлип. Дверь палаты скрипнула, и в коридор вышла Людмила Васильевна. Она была в казенном фланелевом халате, одной рукой придерживаясь за стену, другой — за живот. Её лицо было серым, изнуренным, но в глазах горел какой-то лихорадочный, пугающий блеск. — Андрей, нам нужно поговорить. Пойдем туда, — она кивнула в сторону комнаты отдыха в конце коридора. Они зашли в небольшое помещение с двумя продавленными креслами и старым телевизором. В углу монотонно гудел холодильник. — Ты всё понял, да? — Спросила она без обиняков, глядя ему прямо в глаза. — У него такое же пятно, Людмила Васильевна. Точно такое же. Вы же знаете, что это значит. — Тише, — она предостерегающе подняла руку. — Теперь слушай меня внимательно. Виктор Петрович не может иметь детей. Никогда не мог. В юности он переболел свинкой с тяжелыми осложнениями. Я узнала об этом еще до нашей свадьбы, врачи поставили окончательный диагноз. Андрей замер. Мир снова качнулся. — А Марина? — Прохрипел он. — Марина — дочь...