Жизненно.Истории.
MAX ·
1977 ГОД. НА ГЛАЗАХ ДЕВОЧКИ УБИЛИ ОТЦА. Она всё видела. Но когда приехала милиция, ребёнок НЕ ПРОИЗНЁС НИ ЗВУКА. И что заставило её заговорить сейчас?
История эта случилась в Ленинграде в промозглом ноябре 1974 года. Нева уже схватилась у берегов первым салом, а ветер с Финского залива пробирал до костей даже сквозь плотные драповые пальто. Город жил своей особенной, строгой жизнью: в Эрмитаже толпились экскурсанты, в «Сайгоне» спорили поэты, а в тихих дворах-колодцах Петроградской стороны время текло иначе — вязко, как патока.
В одном из таких дворов, в бывшем доходном доме купца Брусницына, что на Лиственничной аллее, в квартире с высокими лепными потолками и видом на ржавые крыши, проживало семейство Рудневых. Виктор Руднев, тридцати восьми лет, ведущий инженер-конструктор закрытого оборонного КБ «Северный луч», был человеком, сотканным из чертежей и тишины. Его жена, Маргарита Павловна, урожденная Соболева, напротив, была существом воздушным и беспокойным — в прошлом подающая надежды балерина кордебалета Кировского театра, оставившая сцену ради семьи, но не сумевшая заглушить в себе жажду аплодисментов. И была у них дочь — шестилетняя Василиса. Девочка с пепельными косичками и глазами цвета балтийской волны, обладавшая странным даром смотреть на мир так, будто видит его насквозь.
В тот роковой вторник Виктор Ильич вернулся домой раньше обычного. В КБ отключили отопление, и начальник отдела, потирая озябшие руки, велел всем разойтись по домам — работать с кульманом в шинели было невозможно. Виктор заварил себе крепкого чаю с бергамотом, сел в глубокое вольтеровское кресло и раскрыл томик Ефремова, наслаждаясь редкой возможностью побыть наедине с тишиной.
Василисы дома не было. Она должна была отправиться с дедом, отцом Маргариты — Петром Арсеньевичем Соболевым, в Зоологический музей смотреть на мамонта. Дед Пётр, полковник в отставке, прошедший фронтовыми дорогами от Волхова до Кенигсберга, внучку обожал с какой-то суровой, молчаливой нежностью и пунктуальность ценил превыше орденов. Однако ближе к двум часам пополудни в прихожей тренькнул телефон. Звонил Пётр Арсеньевич.
— Витя, прости, друг мой, — голос старика был глух и надтреснут. — Оказия вышла. Радикулит проклятый скрутил прямо в трамвае. Еле до квартиры добрался. Я Василиску сейчас обратно привезу, ты уж не обессудь. Не могу её сегодня ни музей водить, ни по набережным гулять — нога отнимается.
— Конечно, Пётр Арсеньевич, не переживайте. Я дома, жду, — ответил Виктор, и в голосе его не было досады, лишь теплота.
Входная дверь в квартиру хлопнула спустя двадцать минут. Это вернулась Василиса, румяная с мороза, пахнущая мандаринами и уличной гарью. Дед, кряхтя и опираясь на палку, передал внучку с рук на руки и уехал к себе на Васильевский остров — отлеживаться с грелкой. Девочка, надув губки из-за сорванного похода к мамонту, молча скинула шубку и ушла в свою комнату, где был устроен целый кукольный город.
Виктор, поглощенный чтением и внезапно нахлынувшим на него миром далекой Туманности Андромеды, даже не сразу услышал, как спустя час в замке повернулся ключ. Точнее, он услышал скрежет, но мозг его, погруженный в перипетии звездных перелетов, интерпретировал звук как шум труб отопления. И лишь когда в прихожей раздались два голоса — низкий, воркующий голос жены и чужой, бархатистый мужской баритон, — он отложил книгу.
Василиса же, сидевшая на полу среди бархатных медведей, замерла. Дверь в её комнату была приоткрыта ровно настолько, чтобы видеть край зеркала в коридоре и кусочек гостиной. Она слышала, как мама сказала:
— Тише, Глебушка, не шуми. Муж, кажется, дома. Но он у себя в берлоге, нос в книгу зарыл.
Василиса прильнула к щели. Она знала этого дядю Глеба. Он работал в том же загадочном «ящике», что и папа, только был моложе и всегда приносил маме в подарок пышные гвоздики, которые потом долго стояли в хрустальной вазе и пахли пряно и тревожно. Глеб Белозеров был красив той холодной, хищной красотой, что так ценилась в немом кино: тонкие усики, высокий лоб, вс
