Жизненно.Истории.
MAX ·
положила палец на её лицо на фотографии.
А потом поняла: если я ещё раз встречу Новый год с пустым стулом напротив, я себя не прощу.
Я решила лететь к ней.
Не предупредила.
Да, наверное, это было неправильно. Но я мать. А иногда мать делает неправильное, потому что правильное уже двенадцать лет не помогает.
Сосед помог купить билет, оформить бумаги, распечатал адрес. Я впервые в жизни летела на самолёте. Вцепилась в подлокотники так, что пальцы побелели. В сумке у меня лежали шерстяные носки для Ани, маленькая баночка малинового варенья и тот самый старый снимок у ёлки.
В аэропорту Сеула я растерялась сразу. Люди шли быстро. Таблички были незнакомые. Голоса вокруг звучали мягко и чуждо. Я показала таксисту адрес на бумаге и всю дорогу держала сумку на коленях, как будто в ней было не варенье, а вся моя жизнь.
Дом оказался двухэтажным, в тихом районе. Слишком тихом. Ни детского велосипеда у ворот, ни собаки, ни запаха еды. Только аккуратный двор, подстриженные кусты и холодные окна.
Я нажала звонок.
Никто не открыл.
Калитка оказалась незапертой. Я вошла. На крыльце не было обуви. Только один пустой коврик, чистый до странности.
Я постояла, прислушиваясь. Тишина была такая, что слышно было, как я дышу.
Ручка входной двери поддалась.
Я открыла.
И застыла.
Гостиная была большой, светлой, идеально убранной. Но это была не чистота дома, где живут. Это была чистота места, которое показывают чужим людям. Ни пледа на диване, ни чашки, ни книги, ни женской заколки, ни мужской куртки у входа.
Я тихо позвала:
— Аня?
Ответа не было.
На столе стояли цветы. Я дотронулась до лепестка — пластик.
На кухне не было ни крошки. Холодильник почти пустой: вода, пара яблок, контейнер с чем-то засохшим. В раковине ни одной тарелки. Как будто человек здесь не ел. Или давно разучился оставлять после себя следы.
Я поднялась на второй этаж.
Первая комната — спальня. Покрывало натянуто ровно, как в гостинице. В шкафу только женская одежда. Платья, пальто, аккуратные блузки. Ни одной мужской рубашки. Ни одного ремня. Ни одной вещи Кан Джуна.
Вторая комната — кабинет. Стол, компьютер, пустые полки. И снова ни фотографий, ни документов, ни мелочей, по которым понимаешь: здесь кто-то жил, спорил, смеялся, уставал.
Я дошла до последней двери.
Она была приоткрыта.
Я толкнула её плечом.
И у меня подкосились ноги.
Вся комната была заставлена коробками. Некоторые закрыты. Некоторые раскрыты. Внутри лежали пачки денег. Рубли. Доллары. Какие-то корейские купюры. Аккуратно, рядами, будто их не тратили, а прятали.
Я опустилась на колени и взяла одну пачку дрожащими руками.
Если Аня каждый год отправляла мне такие деньги… почему здесь их было так много?
И почему в доме, где она якобы счастливо жила с мужем, не было ни одного признака этого мужа?
Внизу вдруг хлопнула дверь.
Потом послышались шаги.
Медленные.
Осторожные.
Я зажала рот рукой и не смогла встать.
Шаги остановились у лестницы.
И чей-то голос снизу произнёс по-русски:
— Вера Петровна?.. Только не заходите в ту комнату.
А я уже сидела посреди неё, с пачкой денег в руках.
