Жизненно.Истории.
MAX ·
1945. Он привез с фронта не медали, а живой «трофей» — шестилетнюю девочку. Моя мать пожалела сироту, а через 11 лет мы с «сестрой» заживо сожгли всю нашу семью одним поцелуем в сарае . Цветение яблонь
Последние лучи заходящего солнца золотили пыльную дорогу, ведущую к деревне. Артём шёл медленно, будто боялся спугнуть тишину этого вечера. Его тень, длинная и худая, скользила по придорожным травам. За спиной у него был потрёпанный вещмешок, а за руку он держал маленькую девочку, чьи босые ноги ступали осторожно, будто по горячим углям.
— Скоро, Кирочка, — сказал он тихо. — Вот за тем поворотом наш дом.
Девочка лишь кивнула, её большие глаза цвета неба после дождя смотрели куда-то вдаль, поверх крыш, за линию горизонта. Её светлые волосы, выгоревшие на солнце, были собраны в небрежный пучок, а платьице, когда-то синее, теперь походило на тусклое воспоминание о цвете.
И вот они вошли в деревню. Собаки лаяли неохотно, изредка. На пороге одного из домов сидела старуха и что-то щипала в миске. Увидев Артёма, она замерла, потом медленно поднялась и скрылась за дверью. Он шёл, и сердце его билось так, будто пыталось вырваться из груди.
Их дом стоял в конце улицы, под сенью старой раскидистой ивы. Сад за забором уже зарос бурьяном, но яблони у крыльца цвели, как и много лет назад. Артём остановился у калитки, отпустил руку девочки и долго смотрел на окна, за которыми мерцал свет.
— Подожди тут минутку, — попросил он Киру.
Девочка послушно присела на краю дороги, обхватив колени тонкими руками. Артём толкнул калитку. Скрип был таким же, каким он остался в его памяти. Он сделал несколько шагов по выбитой тропинке и вдруг услышал крик.
— Папа! Папка пришёл!
Из дома выскочил подросток, высокий, долговязый, с взъерошенными волосами цвета спелой ржи. Он замер на крыльце, уставившись на отца, потом снова крикнул, уже оборачиваясь вглубь сеней:
— Мама! Иди скорее!
Потом всё смешалось. Из дома выбежала женщина в простом домашнем платье, с мучной пылью на руках. Она остановилась, прижав ладони к щекам, потом бросилась вперёд, и Артём успел лишь раскрыть объятия, чтобы принять её вес, её слёзы, её беззвучный шёпот.
— Галя… Галина моя…
— Жив… Ты жив… — она повторяла это слово, как молитву, вжавшись лицом в его грудь.
Данила, их сын, стоял рядом, переминаясь с ноги на ногу, не зная, куда деть свои внезапно выросшие руки. Артём оторвался от жены, посмотрел на сына и обнял его тоже, чувствуя, как тот напрягся, потом расслабился и тихо хмыкнул.
— Вымахал, батя. Теперь тебе до подбородка.
— Мужик, — прошептал Артём, и голос его дрогнул.
И тут Галина заметила девочку у калитки. Она отстранилась, провела ладонью по лицу, смахивая слёзы, и посмотрела на мужа вопросительно. Артём вздохнул, поманил ребёнка. Кира медленно подошла, её глаза перебегали с лица Артёма на лицо Галины.
— Это Кира, — сказал Артём просто. — Ей шесть лет. Я привёз её с собой.
Галина молча смотрела на девочку, на её худые плечи, на платье, короткое и выцветшее, на босые ноги в пыли. В её глазах не было осуждения, только усталое недоумение.
— Откуда? — наконец спросила она тихо.
— Со станции. Заблудилась, или… не знаю. Местные говорили, родителей нет. Жила у какой-то тётки, потом скиталась. В детский дом… не решился везти. Подумал, может, здесь ей будет лучше.
— А если искать будут?
— Не будут, — твёрдо сказал Артём. — Уверен.
Галина подошла к девочке, присела перед ней, чтобы оказаться с ней на одном уровне.
— Здравствуй, Кира. Меня зовут Галина. Можно тётя Галя.
Девочка молча смотрела на неё, потом её губы дрогнули.
— У тебя есть дети?
— Вот, — Галина кивнула на Данилу. — Данилка. И… будет ещё, наверное.
— А меня бить будете?
Слова прозвучали так тихо, что их едва расслышали. У Галины перехватило дыхание. Она посмотрела на испуганное личико, на синяк под глазом, который она не заметила сразу, и её сердце сжалось.
— Нет, милая. Не будем. Никто не будет тебя бить.
