ла слишком долго.
Экономка заметила.
— Это хозяин с родителями, — сказала она.
— Красивый был мальчик, — выдавила Надя.
— Несчастный, — сухо ответила женщина. И ушла.
Ночью она снова открыла память, как старую коробку, которую не трогали много лет.
Дима. Тот самый. Был похож на Максима не лицом. Чем-то другим. Наклоном головы. Линией рта, когда злится. Взглядом, который сначала кажется холодным, а потом оказывается просто раненым.
Но больше всего — тем родимым пятном.
У Димы такое же было под ключицей. Она целовала его туда, когда ещё верила, что жизнь можно удержать любовью.
На третий день Максиму стало хуже. Погода менялась. Он плохо переносил сырость. К обеду у него начались боли, и он сорвался на ней так резко, что чашка разбилась о стену.
— Не стойте надо мной!
Надя не ушла. Подняла осколки. Принесла лекарства. Сказала:
— Я не из жалости здесь.
Он рассмеялся зло.
— А из-за денег?
— Да.
Он замолчал. Потом спросил уже тише:
— И этого не стыдно говорить?
Она подняла глаза.
— Стыдно, когда детям нечего есть. Всё остальное уже нет.
После этих слов он впервые посмотрел на неё не сверху вниз. Как на персонал. Как на человека.
Вечером он неожиданно попросил:
