Жизненно.Истории.
MAX ·
а когда-то любила до глупости, до дрожи, до полной готовности остаться без себя.
Он был студентом из хорошей семьи. Она — девчонкой из общежития при швейной фабрике. Он обещал, что всё выдержит. Что скажет родителям. Что заберёт её. Что ребёнок будет их, несмотря ни на что.
А потом его мать приехала одна.
Без него.
И после этого всё пошло быстро, грязно и окончательно.
Надя стояла у кровати богатого парализованного мужчины и смотрела на фотографию женщины, которая однажды уже разрушила ей жизнь.
— Поставьте воду ближе, — сказал он.
Она вздрогнула. Подвинула стакан. И вдруг услышала собственный голос:
— Это ваша мать?
Он посмотрел на фотографию. Лицо его сразу стало жёстче.
— Была.
Одно слово. Короткое. Но в нём было слишком много.
Надя осторожно спросила:
— Она давно умерла?
— Три года назад.
Он замолчал. Потом добавил:
— Хорошая была только для чужих.
Надя сжала пальцы так сильно, что ногти впились в ладонь. Значит, он тоже знал её иначе. Не как святую с портрета.
Она чуть не спросила сразу.
Не ваше ли имя Дмитрий.
Не было ли у вас отца по имени Андрей.
Не родились ли вы в девяносто пятом.
Но остановилась.
Слишком рано. Слишком опасно.
Если это не он, она снова сорвёт с себя старую корку и останется с пустыми руками. Если он — тем более нельзя бросаться с правдой. Она слишком хорошо помнила, как богатые люди умеют закрывать двери.
Ночью, когда ей разрешили остаться в маленькой комнате для персонала, она не спала.
В доме было тепло. Слишком тепло после её сырой съёмной квартиры. На тумбочке лежал аванс в конверте — половина суммы за первую неделю. Хватило бы на лекарства Кириллу, на продукты, на долг соседке.
Она взяла деньги в руки и вдруг заплакала.
Не из-за прошлого.
Из-за настоящего.
Потому что сын всё ещё болел.
Потому что Соня наверняка опять уснула, не дождавшись её.
Потому что женщина может узнать страшную правду о своей жизни и всё равно утром встать не ради неё, а ради градусника и детского сиропа от жара.
На рассвете она позвонила соседке. Та сказала, что температура у Кирилла чуть спала. Соня поела кашу и не капризничала. Надя прижалась лбом к холодному стеклу. Спасибо Богу хотя бы за это.
После завтрака мужчина позвал её в кабинет. Вернее, в ту часть дома, которую называли кабинетом, а на деле это была ещё одна тихая крепость. Тёмное дерево. Ковёр. Широкий стол. Папки в идеальном порядке. За окном — пустой сад.
Он сидел в коляске у окна и смотрел на неё так, словно ночью тоже о чём-то думал.
— Вас как зовут по-настоящему? — спросил он.
Надя даже не сразу поняла вопрос.
— В смысле?
— Вчера вы сказали «Надя». Это как для работы или правда?
— Правда. Надежда.
Он кивнул.
— А фамилия?
Её передёрнуло. Откуда этот интерес. Почему так быстро.
Она назвала фамилию.
Он повторил её тихо. Как будто пробовал на память.
— Вы были раньше в Костроме?
Теперь уже у неё пересохло во рту.
— Да.
Он отвёл взгляд. Потом сказал:
— Странно. Мне показалось, что я вас где-то видел.
Нет, подумала Надя. Не видел. Ты не мог видеть. Если только...
Она поняла одну вещь.
Его что-то тянет так же, как её. Не знание. Ощущение. Смутное. Тревожное. Значит, нитка не оборвана с двух сторон.
Она решилась спросить осторожно:
— А вас как зовут?
— Максим Андреевич Воронцов.
Не Дмитрий. Не то имя.
И всё равно внутри ничего не отпустило. Максим. Андреевич. Воронцов. Слишком чисто. Слишком законченно. Как будто имя было не прожито, а выдано вместе с домом.
— Вы давно здесь работаете? — спросил он.
— Первый день.
— И уже хотите сбежать?
Надя посмотрела ему в глаза.
— Нет.
Он чуть усмехнулся.
— Вчера вы сказали то же самое моей тёте.
Значит, слышал. И запомнил. Он вообще запоминал больше, чем показывал.
В тот день она наблюдала за домом внимательнее. За старой экономкой. За водителем. За тёткой, той самой женщиной из кафе, которая приезжала к обеду и смотрела на Надю с вежливой проверкой. За фотографиями в коридоре.
На одной Максим был подростком. Худой. Замкнутый. Рядом — Инна Павловна и мужчина постарше, суровый, с тяжёлым подбородком. Надя остановилась. Смотре
