Жизненно.Истории.
MAX ·
— Я работала, — сказала я. — Но деньги шли на общие нужды. Я не хочу его денег. Я хочу только, чтобы он оставил меня в покое.
Она вздохнула.
— Хорошо. Тогда я помогу вам составить заявление в суд. Основание — невозможность дальнейшего совместного проживания. У вас есть доказательства? Свидетели?
— Вчера было двенадцать свидетелей, когда он вылил на меня суп, — сказала я. — Но они его родственники. Вряд ли будут свидетельствовать против.
— Другие случаи?
Я рассказала. Про чай, вылитый в раковину. Про оскорбления при коллегах. Про ложь о бесплодии. Голос у меня дрожал, но я говорила.
Нотариус слушала, делая пометки. Потом отложила ручку.
— Вы можете подать заявление о психологическом насилии. Но это сложно доказать. Суды часто встают на сторону мужчин. Особенно если он обеспеченный, с хорошей работой, а вы… простите, с небольшой зарплатой и без собственного жилья до вчерашнего дня.
— У меня теперь есть жильё, — сказала я. — И работа. Я не буду просить алименты, мы детей не имеем. Просто развод.
— Хорошо, — она снова взялась за бумаги. — Я подготовлю документы. Подача в суд — через неделю, нужно время на оформление. Первое заседание — через месяц, если нет препятствий. Весь процесс — от трёх месяцев до года. Вы готовы?
Я кивнула.
— Да. Готова.
Она протянула мне бланки для заполнения. Я стала писать. Имя, фамилия, дата рождения. Дата брака. Причина развода. Рука не дрожала. Буквы выходили чёткими, ровными.
Когда закончила, отдала ей. Она проверила, заверила.
— Всё. Заявление готово. Подадите в канцелярию районного суда. Удачи вам.
— Спасибо.
Я вышла из конторы. На улице светило солнце, редкое осеннее солнце. Я достала телефон. Ни звонков, ни сообщений от Артура. Только уведомление из банка — на общий счёт поступила его зарплата. Сто двадцать тысяч. Ровно.
Я открыла приложение банка. У нас был общий счёт, но у каждого была своя карта. Я вошла в наш общий аккаунт — пароль я знала, он никогда его не менял. Перевела на свою карту пятнадцать тысяч. Половину от той суммы, что обычно уходила на продукты, коммуналку, бытовую химию за месяц. Не больше.
Потом удалила приложение. Заблокировала его номер. И пошла пешком до своей квартиры.
Она находилась в старом районе, в пятиэтажке «хрущёвке». Подъезд нуждался в ремонте, лифта не было. Моя квартира — на четвёртом этаже. Я поднялась, отворила дверь.
Внутри пахло пылью и старыми вещами. Бабушкина мебель: сервант, стенка, диван с выцвевшей обивкой. Ковёр на стене с оленями. Я прошла по комнатам. Однокомнатная, значит — комната, кухня, ванная, туалет. Окна выходили во двор.
Я открыла окно. Свежий воздух ворвался в комнату. Села на диван. Пыль поднялась облаком.
И тут наконец пришли слёзы. Тихие, без рыданий. Просто текли по лицу, оставляя солёные дорожки. Я плакала не из-за Артура. Не из-за потерянных семи лет. Я плакала из-за бабушки Ани, которая, умирая, подписала дарственную на меня. Которая сказала мне тогда: «Регинка, будь сильной. У тебя будет свой угол. Ни от кого не зависей».
А я три года скрывала этот угол. Стыдилась его. Боялась, что Артур узнает и отнимет. Или заставит продать. Или поселит там своих родственников.
Я встала, подошла к серванту. На полке стояла фотография бабушки. Чёрно-белая, молодая, в платье с бантом. Она смотрела на меня строго, но с любовью.
— Прости, бабуль, — прошептала я. — Теперь буду достойной.
Потом начала уборку. Вымыла полы, протёрла пыль, выбросила хлам. Ковёр с оленями сняла, свернула, отнесла на мусорку. Бабушкины вещи аккуратно сложила в коробки — решу позже, что с ними делать. Диван покрыла старым покрывалом.
К вечеру квартира преобразилась. Было чисто, пусто, но уже по-домашнему. Я сходила в ближайший магазин, купила продукты на день: хлеб, сыр, йогурты, чай. По дороге зашла в аптеку — купила снотворное на первое время. И валерьянки.
Вернувшись, приготовила себе ужин — бутерброды и чай. Села у окна, ела, смотрела, как во дворе играют дети. Им было лет по пять-шесть. Они кричали, смеялись, гоняли мяч.
Мой телефон завибриров
