Публикация от 16 декабря 2025

сё изменилось, когда однажды Юля, убежав со двора в поле, подвернула ногу и сидела на обочине, размазывая по щекам слезы. Она жалела скорее не себя, не свою распухшую ногу. Еще было жалко порванное платье, которое мама совсем недавно ей сшила. Мама очень старалась, а вот теперь лента снизу подола разошлась нитками, испачкалась в пыли. — Ну и что ревешь? — сел рядом с ней Сергей. — Мама… Платье… — сокрушенно ответила Юлька. — Ничего, если что, я за тебя заступлюсь! — улыбнулся мужчина, взял девочку на руки и понес к дому… Лена тогда прибежала домой, распахнула дверь, а там Юлька с забинтованной ногой наливает молоко из кувшина сидящему за столом Сергею. Они о чем–то смеялись, но увидев Лену, замолчали, замерли, переглянувшись. — А вот и мама пришла. Ну, бельчонок, я пошёл. До свидания. Извините, Лена, пришлось похозяйничать. Дочка ваша ножку подвернула, я принес её домой. Пойду… Он уже вышел на крыльцо, спустился по ступенькам. Лена слышала, как скрипнула калитка. Женщина, развернувшись, побежала за гостем, что–то сказала ему, он кивнул, посмотрев на окошко, где на подоконнике сидела Юля и улыбалась, зарывшись лицом в букет ромашек… Лена не разрешала ему целовать себя, даже дотрагиваться до себя не позволяла. Он только сидел за столом, говорил, она слушала, потом рассказывала что–то сама. Он ходил к ним до самой зимы, хотя стройка уже переехала довольно далеко, но Сережа приезжал при любой возможности. Он остался на ночь только в середине декабря, когда замерзший, пешком доплелся до их избы из соседнего Никанорово. — Ты с ума сошел! — испуганно шептала Лена. Уже было совсем темно, Юля спала. В сенях ворчала Найда, а Сережа, с синими губами и заиндевевшими волосками на бровях, стоял и протягивал Лене еловую веточку. — Холод такой! Снег валит уже пятый день, все дороги занесло! Иди в горницу, сейчас чай поставлю, ну же, что ты стоишь?! Она подталкивала гостя внутрь, в душную от печного жара горницу, но Сергей не шел, он улыбался, а потом обнял Лену, нежную, в одной сорочке и накинутой на плечи шали, прижал к себе, чувствуя, как она хочет отстраниться от него. Но он не дал, гладил, шептал, уговаривал, но не отпустил, пока она не позволила себя поцеловать… Утром Юля, выбежав из–за своей шторки, увидела выглядывающие с печи мужские ноги, а на полу валенки. Девочка вопросительно посмотрела на покрасневшую мать. Та пожала плечами… Сергей жил у них неделю, отпросившись у начальства по телефону. Расчистив двор, он сделал Юле горку, залил её водой, и оба, смеясь, катались во дворе, пока Лена была на работе. А когда женщина приходила домой, то, усадив всех за стол, кормила свою семью сытным, вкусным ужином. Семья… Это слово она пробовала на вкус, смаковала, прислушивалась к нему, как к звуку шагов в сенях. Да, она хотела семью, настоящую, о какой мечтала в детстве, такую, о какой иногда вздыхала Юля. Сережа позвал её замуж в феврале. Уже назначена была дата, уже сшито платье, а Юля кружилась по горнице в купленных для маминой свадьбы сапожках, но Сережа сказал, что ему надо съездить в город, купить кое–что еще. Он попросил Лену подержать у себя два чемодана, сказав, что там просто его вещи, которые прислала мать по его просьбе. Лена сунула чемоданы под кровать, проводила жениха и почти забыла про них, но через три дня к ней в дверь постучали. Два человека, едва дождавшись, когда женщина откроет, ворвались в дом, держа оружие наготове. Юля, забившись под стол, визжала, Лена кричала, чтобы они немедленно уходили, а потом, когда все поняла, осела на пол, бессильно опустив руки на колени. Искали Сергея, он был замешан в каких–то кражах… Сегодня умерла еще одна частица Лены, еще один шанс на счастье погас вместе со свечой, которую держала она в руках, стоя у окна и провожая катящееся за горизонт кроваво–красное солнце… Теперь Лена осталась один на один со своей жизнью. Она больше никого в неё не пустит, ни за что не откроет дверь, чтобы не было потом опять больно… …Мишка и Егорка пинались у неё в животе, заставляя стонать, приседая и хватаясь