Публикации канала «Жизнь в дневниках | Литература»

Надежда Крупская была не очень хорошей хозяйкой, бытовая жизнь её совершенно не занимала. Когда квартира Ленина стала музейным объектом, посетителям там, среди прочего, демонстрировали предметы его гардероба. И когда им показали пальто Владимира Ильича, кто-то спросил: «А кто же пришил ему разные пуговицы?» На что Крупская прямо ответила: «Если разные – то это я». Жизнь в дневниках

Анна Тютчева Май, 1846 г. Вчера вечером я осталась одна с папой: он сидел в большом кресле возле камина, я — на маленькой скамеечке у его ног; он казался грустным и подавленным (у Тютчева умер отец). Никто из нас не говорил: я боялась нарушить его думы... Отец первым прервал молчание: — Вот так, — сказал он, — чередуются поколения, не зная друг друга: ты не знала своего деда, как не знал моего и я. Ты и меня тоже не будешь знать, ибо не знавала меня молодым. Ныне же мы существуем в двух разных мирах. Тот, в котором живешь ты, уже не мой мир. Мы столь же отличны друг от друга, как лето отличается от зимы. А ведь и я был молод! Если бы ты видела меня за пятнадцать месяцев до твоего рождения... Мы совершали тогда путешествие в Тироль: твоя мать, Клотильда, мой брат и я. Как все было молодо тогда, и свежо, и прекрасно! А теперь это всего лишь сон. И она также, она, которая была для меня жизнью, — больше, чем сон: исчезнувшая тень. (Первая жена Тютчева умерла в возрасте 37 лет. По воспоминаниям современников, Фёдор Тютчев сильно переживал потерю и его голова покрылась седым волосом за несколько дней так, что один из друзей его не узнал седым). Она, которая была столь необходима для моего существования, что жить без нее казалось мне так же невозможно, как жить без головы на плечах. Ах, как это было давно; верно тому уже тысяча лет! Придет день, Анна, когда ты задумаешься о своей юности и, быть может, вспомнишь то, что я говорю тебе сейчас. Ты подумаешь: это было в красной комнате, возле камина... Жизнь в дневниках

Мои коллeги говоpили, что я пpивезу себe жену oткуда-нибудь из Таилaнда, Афpики или Япoнии. А в итoге я жeнился на женщине, которaя жила в моeм же подъезде, тoлько двумя этaжами ниже. В лифте познакомилиcь. Мне кажeтся, челoвек без ceмьи – как муравей без муравейника. Николай Дроздов Жизнь в дневниках

Художник Леонид Пастернак Поздравление, 1914 (Дети художника - Борис, Лидия, Жозефина, Александр) Из воспоминаний Жозефины Пастернак Приближался день золотой свадьбы родителей. Я размышля­ла о том, каким желанным поводом это было бы для торжествен­ного празднования юбилея в Москве или даже в предгитлеровском Берлине. И невольно мысленно переносилась в далекое прошлое, ко дню их серебряной свадьбы в Москве... Помню, как съехались родные из Петербурга, из Одессы, из Касимова. Всех не поместишь у нас на Волхонке, но все же — какая теснота, но и какое оживление в квартире. Помню: с кузиной Еточкой не­делями мы бегали по магазинам, стараясь найти белые туфли без каблуков (мама ужаснулась бы, если бы девочки появились в ту­фельках на каблуках). Помню, как мы, дети, готовили несложные самодельные подарки. И помню тот февральский день — то, как с утра стали приходить, как называют их в старинных книгах, ви­зитеры; как гостиная и другие наши комнаты стали переполнять­ся гиацинтами и мимозами, гвоздикой и ландышами, лилиями, розами, — все больше поздравлений, телеграмм. Помню, как ста­ли переставлять мебель для вечера, отодвигать к стенам мешавшие вещи в самой большой комнате — папиной мастерской, как уста­новили два-три стола, превратившихся в один длинный — для ве­чернего пиршества. Квартира была мала, и потому к обеду остава­лись только родные и близкие друзья. И как отец («не люблю я празднеств этих») поглядывал на маму, боялся за ее сердце, за пе­реутомление. И помню: Боря накупил и разбросал по сиявшему сервировкой и закусками обеденному столу пучки первых в этом году фиалок. Раздавались тосты, речи, веселые голоса, искрилось шампанское. После обеда Генриетта Петровна села за рояль, папа раза два прошелся в каком-то марше по гостиной со своей уста­лой, смущенной женой. Но, в общем, не танцевали. Молодежи было мало, а люди, которым было за сорок, в те времена не пуска­лись в пляс. Но в середине гостиной первая Борина любовь Ида Высоцкая старалась научить Федю сложным фигурам входивше­го в моду танго, и Федя, которому казалось, что он понял танец, выделывал ногами такие кренделя, что все кругом хохотали... Февраль 1914 года... Впоследствии отец запечатлел утро того дня на большом холсте. Декоративная эта картина, особенно поразившая молодых художников сложностью задачи — красоч­ный большой групповой портрет, — часто бывала на выставках и в Москве, и за границей и приобретена в 1979 году Государст­венной Третьяковской галереей в Москве. Жизнь в дневниках

Будущее России своеобразно именно своей непредсказуемостью! Иногда кажется, сам Господь Бог не знает, что будет с Россией и на все наши мольбы отвечает: "Да погодите вы… Дайте подумать!" Григорий Горин Из письма отцу 1994 г. Жизнь в дневниках

Когда я думаю о том, что я тебя скоро увижу, обниму – у меня делается такое волненье, такое чудное волненье, что перестаю на несколько мгновений жить. Жизнь моя, сейчас поздно, я немножко устал; небо раздражено звездами. И я тебя люблю, я тебя люблю, я тебя люблю, – и вот как может быть создан целый громадный сплошь сияющий мир – из пяти гласных и пяти согласных. Владимир Набоков Из письма Вере Набоковой 12 декабря, 1926 г. Жизнь в дневниках

Где много любви, там много ошибок. Где нет любви, там всё – ошибка. Томас Фуллер Жизнь в дневниках

Тому, кто винит других, предстоит длинная дорога. Тот, кто винит себя, уже прошёл половину пути. Тот, кто не винит никого, дошёл до конца. Буддийская мудрость Жизнь в дневниках

Из воспоминаний мамы В. В. Маяковского Володя с четырех лет полюбил книги. Он часто просил меня читать ему. Если я была занята и не могла читать, он расстраивался, плакал. Тогда я бросала все дела и читала ему - сначала сказки, а затем басни Крылова, стихотворения Пушкина, Некрасова, Лермонтова и других поэтов. Читала я ему ежедневно. В июле у нас в семье большой праздник. Володя родился в день рождения отца - 7 июля (по новому стилю 19 июля) 1893 года, - поэтому его и назвали Владимиром. Праздновали рожденье Володи и отца в один день. В этот день всегда было шумно, весело и радостно. Нас навещали родные и знакомые. Знакомство у нас было многонациональное: грузины, армяне, поляки. В то время Польша входила в состав Российской империи. Молодежь, оканчивавшая высшие учебные заведения в Варшаве и Петербурге, частично направлялась служить на Кавказ, в города Тифлис и Кутаис и в селения. В грузинском селе Багдади были молодые поляки-юристы. Они хорошо говорили по-русски и работали в суде переводчиками с грузинского языка на русский. Они бывали у нас, отношения с ними установились хорошие. Из Кутаиса к нам также приезжали знакомые поляки. Гости чувствовали себя у нас хорошо и свободно, пели русские, украинские и грузинские песни; поляки танцевали, польские танцы. 7 (19) июля 1898 года Володе исполнилось пять лет, он получил много подарков. К этому дню Володя выучил стихотворение М. Ю. Лермонтова "Спор", хорошо и очень выразительно прочитал его наизусть - конечно, не до конца, однако довольно много строф для пятилетнего мальчика. Володино чтение хвалили. Память у него была очень хорошая - он запоминал много стихов. Особенно ему нравилось стихотворение А. Н. Майкова "Пастух" и стихотворение Ф. Н. Глинки "Москва". Володя был еще маленьким, но любил общество взрослых. Они с ним занимались, читали, разговаривали, играли. Володя любил участвовать в играх взрослых. Помню, игра была такая: играющий начинал читать стихотворение, затем, не окончив, обрывал чтение и бросал платок кому-либо из играющих. Тот должен был закончить стихотворение. Володя принимал участие в игре наравне со взрослыми. Или затевалась игра на придумывание возможно большего количества слов на какую-либо букву. Когда взрослым уже надоедала игра и они затруднялись называть слова, Володя все еще энергично продолжал придумывать. Эта игра его очень увлекала. Жизнь в дневниках

Запрет на хвалебные публикации и некрологи после смерти Пушкина в 1837 году был вызван политической неблагонадежностью поэта в глазах властей, страхом царизма перед народными волнениями и личной местью министра народного просвещения С. С. Уварова. За хвалебные речи в адрес Пушкина попадали под арест, в тюрьму и ссылку. Например, после того как было опубликовано стихотворение Лермонтова «Смерть поэта», Михаил Юрьевич мгновенно попал под арест и был сослан на Кавказ. Народное настроение было такое: "Подлинная Россия восприняла смерть Пушкина, как большое национальное горе. Официальная царская Россия сделала все, чтобы погубить поэта". Известный некролог Владимира Одоевского: "Солнце нашей поэзии закатилось! Пушкин скончался, скончался во цвете лет, в средине своего великого поприща!.. Более говорить о сем не имеем силы, да и не нужно; всякое русское сердце знает всю цену этой невозвратимой потери, и всякое русское сердце будет растерзано. Пушкин! наш поэт! наша радость, наша народная слава!.. Неужели в самом деле нет уже у нас Пушкина? К этой мысли нельзя привыкнуть!" Министр народного просвещения Уваров, прочитав некролог Одоевского, вызвал редактора газеты Краевского: - Что это за черная рамка вокруг известия о кончине человека не чиновного, не занимавшего никакого положения на государственной службе?.. - спросил его Уваров. - "Солнце поэзии"! Помилуйте, за что такая честь? "Пушкин скончался... в средине своего великого поприща"! Какое это такое поприще? Разве Пушкин был полководец, военачальник, министр, государственный муж? Писать стишки не значит еще проходить великое поприще!" "Наши журналы и друзья Пушкина не смеют ничего про него печатать", - писал Вяземский в марте 1837 года своим друзьям в Париж. И. А. Гончаров писал: "И вдруг пришли и сказали, что он убит, что его более нет... Это было в департаменте. Я вышел из канцелярии в коридор и горько, горько, не владея собою, отвернувшись к стене и закрывая лицо руками, заплакал. Тоска ножом резала сердце, и слезы лились в то время, когда все еще не хотелось верить, что его уже нет, что Пушкина нет! Я не мог понять, чтобы тот, перед кем я склонял мысленно колени, лежал бездыханным... И я плакал горько и неутешно, как плачут по получении известия о смерти любимой женщины... Нет, это неверно,- по смерти матери - да, матери..." Брат Пушкина, Лев Сергеевич, находился в то время со своим отрядом на Кавказе. Он писал отцу: "Если бы у меня было сто жизней, я все бы их отдал, чтобы выкупить жизнь брата". "Плачь, мое бедное отечество! Не скоро родишь ты такого сына! На рождении Пушкина ты истощилась!.." - писал матери из Парижа Карамзин. Гоголь узнал о гибели Пушкина в Риме. Он был потрясен и писал Плетневу: "... никакой вести хуже нельзя было получить из России. Все наслаждение моей жизни, все мое высшее наслаждение исчезло вместе с ним. Ничего не предпринимал я без его совета. Ни одна строка не писалась без того, чтобы я не воображал его перед собою. Что скажет он, что заметит он, чему посмеется, чему изречет неразрушимое и вечное одобрение свое - вот что меня только занимало и одушевляло мои силы..." "Как странно,- писал Гоголь Плетневу позже, собираясь зимой 1839 года в Петербург. - Боже, как странно! Россия без Пушкина. Я приеду в Петербург, а Пушкина нет. Я увижу вас - и Пушкина нет..." Достоевскому было всего пятнадцать лет, когда умер Пушкин. Он писал: "Если бы в нашей семье не было траура по скончавшейся матери, я просил бы позволения отца носить траур по Пушкину". "Пушкин был в ту эпоху для меня, как и для многих моих сверстников, чем-то вроде полубога",- писал И. С. Тургенев. На смерть Пушкина отозвался и польский писатель Адам Мицкевич: "Пуля, поразившая Пушкина, нанесла интеллектуальной России страшнейший удар... - писал он. - Ни одной стране не дано, чтобы в ней больше, нежели один раз, мог появиться человек с такими выдающимися и такими разнообразными способностями". Жизнь в дневниках

Человеческая жизнь — страшная. В ней есть много всего хорошего, и она может по‑разному сложиться, но она страшная. Ты многого не знаешь заранее: не знаешь себя, не знаешь, что ошибаешься, не знаешь цену своих поступков. Ты постфактум что-то понимаешь про свои предыдущие виновности. Спрашиваешь: а чего я тогда об этом не подумал? А ты и не мог подумать. У тебя не было для этого мозгов или чувств. Не может щенок понимать то, что понимает взрослое животное. Кира Муратова Жизнь в дневниках

Если вы измеряете свой успех мерой чужих похвал и порицаний, ваша тревога будет бесконечной. Лао-Цзы Жизнь в дневниках

Какими будут наши дети? От нас многое зависит. Но от них самих тоже. Надо, чтобы в них жило стремление к свободе. Это зависит от нас. Людям, родившимся в рабстве, трудно от него отвыкнуть. С одной стороны, хочется, чтобы следующее поколение обрело хоть какой-нибудь покой, а с другой — покой — опасная вещь. К покою тяготеет мещанство, все мелкобуржуазное в нашей душе. Только бы они не засыпали духовно. Самое главное — воспитать в детях достоинство и чувство чести. Андрей Тарковский 1970 г. Жизнь в дневниках

Мы познакомились с Сережей Довлатовым в квартире на пятом этаже около Финляндского вокзала. Хозяин был студентом филологического факультета ЛГУ — ныне он профессор того же факультета в маленьком городке в Германии. Квартира была небольшая, но алкоголя в ней было много. Это была зима то ли 1959-го, то ли 1960 года. Когда человек умирает так рано, возникают предположения о допущенной им или окружающими ошибке. Это — естественная попытка защититься от горя, от чудовищной боли, вызванной утратой. Я не думаю, что от горя следует защищаться, что защита может быть успешной. Рассуждения о других вариантах существования в конце концов унизительны для того, у кого вариантов этих не оказалось. Не думаю, что Сережина жизнь могла быть прожита иначе; думаю только, что конец ее мог быть иным, менее ужасным. Столь кошмарного конца — в удушливый летний день в машине «скорой помощи» в Бруклине, с хлынувшей горлом кровью и двумя пуэрториканскими придурками в качестве санитаров — он бы сам никогда не написал: не потому, что не предвидел, но потому, что питал неприязнь к чересчур сильным эффектам. От горя, повторяю, защищаться бессмысленно. Может быть, даже лучше дать ему полностью вас раздавить — это будет, по крайней мере, хоть как-то пропорционально случившемуся. Если вам впоследствии удастся подняться и распрямиться, распрямится и память о том, кого вы утратили. Сама память о нем и поможет вам распрямиться. Тем, кто знал Сережу только как писателя, сделать это, наверно, будет легче, чем тем, кто знал и писателя, и человека, ибо мы потеряли обоих. Но если нам удастся это сделать, то и помнить его мы будем дольше — как того, кто больше дал жизни, чем у нее взял. Иосиф Бродский Жизнь в дневниках

Один директор школы посылал это письмо каждому учителю, которого брал на работу: "Уважаемый учитель! Я пережил концлагерь, мои глаза видели то, чего не должен видеть ни один человек: - как ученые инженеры строят газовые камеры; - как квалифицированные врачи отравляют детей; - как обученные медсёстры убивают младенцев; - как выпускники высших учебных заведений расстреливают и сжигают детей и женщин... Поэтому я не доверяю образованности. Я прошу вас: помогайте ученикам стать людьми. Ваши усилия никогда не должны привести к появлению учёных чудовищ, тренированных психопатов, образованных Эйхманов. Чтение, письмо, арифметика важны только тогда, когда помогают нашим детям стать более человечными". Жизнь в дневниках

Я считаю, в ноябре каждый порядочный человек должен от трёх до десяти дней проваляться в депрессии. Если вы почему-либо не валяетесь, как алюминиевая ложка, это говорит о недостаточно тонкой душевной организации. Поэтому хотя бы не признавайтесь никому, не позорьтесь. Упомяните, между прочим, что выходные пролежали лицом вниз, размышляя о тленности всего сущего, даже не могли спать и кушать, а морда у вас вовсе не сытая, а отёчная от пьянства. Потому что вынести этот мир на трезвую голову совершенно невозможно. Ноябрьская депрессия обязательна для всякого интеллигентного человека, как рождественский пост для христианина. Марта Кетро Жизнь в дневниках

Из воспоминаний Александры Толстой У японцев есть слово "сибуи". Как один японец объяснил: «Представьте вечер, озеро, вода совершенно неподвижна. И вот тишину и покой нарушает всплеск. Лягушка прыгнула в озеро. На поверхности вода расходится в круг — шире, шире. Это и есть "сибуи"». Таким образом, если платье вульгарно — оно не может быть «сибуи», если букет цветов аляповат, безвкусен — он не может быть «сибуи». Подкладка на хаори — верхней одежде японцев — всегда красивее, чем верх. Самураи никогда не выставляли напоказ ценные лезвия сабель, а прятали их в ножны. Одна японская дама подарила мне чёрную простую лакированную коробочку. Когда я открыла её, на внутренней стороне крышки был изумительно тонкий рисунок золотом. Сначала всё это казалось странным, но постепенно я прониклась тем, что скрытая красота особенно прекрасна. Жизнь в дневниках

Надо не только иметь глаз, но и внутренне чувствовать природу, надо слышать ее музыку и проникаться ее тишиной. Исаак Левитан Жизнь в дневниках

История моих отношений к Европе: 1) радость, что меня, ничтожного, знают такие великие люди; 2) радость, что они меня ценят наравне со своими; 3) что ценят выше своих; 4) начинаешь понимать, кто те, которые ценят; 5) что они едва ли понимают; 6) что они не понимают; 7) что те, оценкой которых я дорожил, глупые и дикие. Лев Толстой 1905 г. Жизнь в дневниках

Пик моей славы был покорен несколько лет назад. Я сидел на «Эхе Москве», где меня пытала опытная искусствоведка и старалась понять, не до конца ли я скурвился. Я выкручивался как мог. Закончился эфир, я вышел на улицу и забежал в туалет в подвальчик на Старом Арбате с буквами «М» и «Ж». Там на входе сидела интеллигентная старая дама – в вольтеровском кресле, которое она, очевидно, приволокла из дома. Я нырнул. Выхожу, вынимаю 10 рублей и слышу в ответ: «Что вы! Что вы! Для нас это такая честь!». Александр Ширвиндт Жизнь в дневниках