Однажды, будучи уже взрослым, семейным человеком, я неожиданно заболел корью. Опасаясь кого-либо заразить, попросил отца пустить меня к себе домой «на карантин». Пробыл у него в гостях больше месяца, и мы как-то удивительно прочно, по сути заново, с ним срослись, сроднились. Когда выздоровел и пришло время покидать его квартиру, я несколько дней откладывал уход. Всякий раз подыскивал причину для задержки и при этом чувствовал, что отец очень рад нашему затянувшемуся соседству.
Момент для расставания все же настал. Я собрался, оделся, зашел в его рабочий кабинет, где он, сразу же понявший причину моего визита, сидел с телефонной трубкой и с кем-то монотонно, бесстрастно беседовал.
Сделав пару шагов навстречу, слегка взволнованно говорю: «Пап, я ухожу». Он в ответ молча машет рукой: мол, давай, до свидания, счастливого пути. Такая реакция мне кажется странной, неуместной, и я, уже в некоторой растерянности, обращаюсь повторно: «Пап, я пошел». Отец снова отвечает размашистым жестом и продолжает невозмутимо разговаривать по телефону. Испытывая шок, обиду, недоумение, иду прочь, а за спиной слышится все то же спокойное бормотание. В прихожей из любопытства снимаю параллельную трубку, подношу ее к уху, а оттуда доносятся размеренные гудки, перемежаемые односложными репликами отца.
Этот, плохо передаваемый словами, эпизод рассказал мне об отце больше, чем все, что я знал о нем прежде. А еще этот случай остался в памяти как одно из самых теплых, самых волнующих воспоминаний.
Никита Михалков
Жизнь в дневниках
