До сих пор помню один жест моего школьного друга, который тогда меня сильно потряс.
Учительница задала нам написать эссе о том, «какое удовлетворение приносит добро, сделанное для другого человека». Формулировка подразумевала, что каждый из нас должен описать глубокое чувство, возникающее из осознания совершённого хорошего поступка.
Но мой друг, пока весь класс бойко строчил, сидел неподвижно. Когда учительница спросила у него, в чём дело, он ответил, что не может ничего написать, так как попросту никогда не чувствовал ни нужды в таких поступках, ни удовлетворения от них — он никогда не делал ничего хорошего.
Учительница была так потрясена, что дала моему другу особую возможность написать свою работу дома после школы — конечно же, он обязательно вспомнит какой-нибудь хороший поступок... Но на следующий день мой друг пришёл в школу с тем же чистым листом бумаги, заявив, что вчера днём он много думал, но такого хорошего поступка, который он мог бы вспомнить, просто не было.
Тогда учительница в отчаянии выпалила: «Почему же ты просто не мог выдумать какую-нибудь историю на эту тему?», — на что мой друг ответил, что даже фантазировать о подобных вещах у него не получается. Учительница пригрозила, что из-за своего упрямства он получит оценку, которая серьёзно пошатнёт его положение, но мой друг продолжал настаивать, что ничего не может поделать, что абсолютно бессилен, поскольку не способен размышлять на эту тему и в голове его совершенно пусто.
На деле друг много помогал другим и был хорошим человеком, но ему казалось совершенно отвратительным, что он должен был находить нарциссическое удовлетворение в наблюдении за собственными добрыми делами.
По его мнению, подобный рефлексивный поворот приравнивался к глубочайшему этическому предательству.
Славой Жижек
Жизнь в дневниках
