ЖЕНСКИЕ ИСТОРИИ
MAX ·
Ровно через девятнадцать минут к тротуару притормозила потрёпанная «Тойота» цветa «былой славы». Из неё вышел высокий, сутулый мужчина в рабочей телогрейке. Лицо обветренное, с проседью в щетине, но глаза — живые, умные, точно как у моего отца. Дядя Лёня.
Он, не говоря ни слова, раскрыл дверь пассажира.
— Садись. Отогреемся.
В машине пахло бензином, деревом и чем-то знакомым, домашним — может, яблоками. Тепло от печки обожгло кожу.
— Рассказывай. Коротко, по сути, — сказал он, не глядя на меня, уставившись на особняк Петровых.
Я попыталась. Про папку. Про подписи Димы. Про то, что дети остались там. Голос снова срывался на шёпот.
Дядя Лёня слушал, не перебивая. Когда я закончила, он тяжело вздохнул и достал из бардачка пачку сигарет.
— Поганая тварь, — тихо выдохнул он. Не было сомнений, о ком. — И твой принц... Ну, ладно. Плакать теперь некогда. Есть план «А».
— Какой план? — уставилась я на него.
— Сначала — крыша над головой. У меня свободная комнатка на окраине. Скромно, но тепло. Потом — юрист. У меня приятель, он хоть и по наследственным делам в основном, но зубр. И третье... — Он наконец посмотрел на меня. Его взгляд был жёстким, но не лишённым странной теплоты. — Ты сказала, она все документы на детей оставила тебе?
Я кивнула, судорожно обняв рюкзак.
— Отлично. Первое, что мы делаем завтра — идём в опеку. Пишем заявление, что тебя с детьми выгнали, что они находятся в месте, куда тебе доступ закрыт, под давлением. Начинаем бумажную войну. Она хочет через суд? Получит. Но уже на нашей территории.
— Но у неё деньги, связи!.. — начало было я.
— А у нас, — он перебил меня, завёл машину, — правда. И кое-что ещё. У Надежды Петровны, моей дорогой «невестки», есть скелет в шкафу. И я знаю, где рыть.
Я замерла.
— Что вы имеете в виду?
— Потом. Сначала надо тебя в порядок привести. И мозги включить. Запомни, — он тронулся с места, и особняк начал уплывать в боковом окне. — Она думает, что выиграла, потому что ты одна и слаба. Она не знает, что у тебя теперь есть я. А я, милая, с такими, как она, всю жизнь воюю. За жильё, за справедливость, за своих. И я ещё ни разу не проигрывал окончательно.
Он свернул на темную, заснеженную улицу, ведущую от сияющего центра города.
— Так что вытирай слёзы, племянница. Война только начинается. И твоих детей мы заберём. Обещаю.
В его голосе не было пафоса. Была простая, негнущаяся уверенность. И впервые за этот бесконечный день во мне, рядом с ледяным комком страха, тлела крошечная, едва заметная искра — не надежды даже, а ярости. Чистой, адреналиновой ярости.
Я сжала кулаки в карманах.
«Держитесь там, мои родные, — подумала я, глядя в темноту за окном. — Мама идёт. И она уже не та, кого можно было безнаказанно выбросить на улицу».
План назревал полгода. Терпение и ярость — вот что двигало мной. Юристы и опека, куда мы с дядей Лёней ходили, только разводили руками: «Дело сложное, у матери преимущество, но у них ресурсы...». Время работало против меня. Ваня уже называл Надежду Петровну «мамой», а Соня в истерике звонила мне по детскому телефону и кричала: «Они говорят, ты плохая! Ты приезжай!». Машу, к счастью, не трогали — грудничок был слишком хлопотным.
И тогда дядя Лёня, сидя на кухне в своей квартире, стукнул кулаком по столу.
— Хватит это терпеть. Будешь ждать милости от их суда — дождёшься, пока они в детях всю память о тебе вытравят. Забрать надо. Самим.
План был рискованным, почти безумным. Но иного выхода я уже не видела.
Мы выяснили расписание. По средам Надежда Петровна до семи вечера была на собраниях в бизнес-центре. Горничная в этот день уходила в три. С детьми до шести оставалась новая няня — молодая, неопытная девушка. Дима в эти недели был в длительной загранкомандировке.
