Василий спас волчонка.
А он однажды принес на порог ребенка и жалобно скулил.
Лес подступал к самой околице деревни Заозёрье. Сосны стояли стеной, смолистые, вековые, и по ночам из их глубины доносился вой — низкий, тягучий, заставлявший городских гостей вздрагивать и плотнее запирать ставни. Местные же к вою привыкли. Знали: это волки. И в этом вое была не угроза, а тоска, которую понимают только те, кто живет на краю мира.
Василий — лесник, седой, с мозолистыми руками и вечно усталыми глазами — каждое утро выходил на крыльцо, садился на лавку и смотрел в сторону леса молчал. Соседи говорили: «Василий всё по жене тоскует». Жена его ум..рла лет десять назад, оставив ему только старый дом и привычку молчать. Но Василий тосковал не только по жене. Он тосковал по Бурану.
Бурана он нашёл восемь лет назад. В ту зиму морозы стояли лютые — под сорок, снегу намело по крыши. Василий пошёл в лес проверить ловушки, на обратном пути услышал писк. Тонкий, надрывный, он доносился из кювета у самой обочины. Василий спустился, разгрёб снег. Волчонок. Маленький, серый, с закрытыми глазами, он дрожал и тыкался мордочкой в замёрзшую землю. Лапа была сломана, рёбра прощупывались сквозь редкую шерсть.
— Ну и дела, — крякнул Василий. — Ты откуда, маленький?
Он взял волчонка, засунул за пазуху. Волчонок не рычал, не кусался — прижался к тёплой груди и затих.
Дома Василий уложил его на печь, на старый тулуп. Волчонка назвал Бураном — за цвет шерсти и за ту бурю, что он пережил. Выхаживал, как ребёнка: кормил из пипетки тёплым молоком, менял подстилку, делал массаж больной лапе. Соседка Матрёна, заглянувшая в избу, всплеснула руками: «Ты что, старый? Волка в дом? Дикий зверь, он тебя съест!» Василий усмехнулся: «Не съест. Он маленький. Ему помочь надо».
Волчонок рос. Лапа срослась, шерсть залоснилась, глаза из чёрных превратились в янтарные. Он был красив — поджарый, сильный, с умным взглядом. В деревне его боялись. Дети обходили дом Василия стороной, старухи удивлялись. Только сам Василий знал: Буран не тронет. Он ходил за ним как собака, спал у крыльца, смотрел на прохожих равнодушно, но чужого на двор не пускал. Когда Василий хромал — старая травма давала о себе знать, — Буран подходил, подставлял плечо, поддерживал.
— Умный, — говорил Василий, гладя волка по голове. — Понимает всё.
Но когда Буран вырос окончательно, Василий понял: нельзя держать волка в клетке. Он открыл калитку и сказал:
— Иди, Буран. Твоё место в лесу.
Волк стоял, смотрел на него долгим взглядом. Потом лизнул руку, шагнул к лесу. Остановился, оглянулся. И скрылся в чаще.
С тех пор они виделись редко. Иногда зимой, когда Василий выходил на крыльцо, на опушке появлялась серая тень. Стояла, смотрела. Василий махал рукой, кидал кусок мяса. Тень подходила, брала, уходила. И так — год за годом.
В ту ночь Василий проснулся от странного звука. За окном выл ветер, стучал ставнями, но сквозь этот шум пробивалось что-то другое. Скрежет. Скулёж. Кто-то царапал дверь.
Василий встал, накинул тулуп, вышел в сени. За дверью кто-то тяжело дышал. Он отодвинул засов, открыл.
На крыльце стоял Буран.
Волк был возбуждён, дышал часто, шерсть стояла дыбом. А в зубах он держал тёмный свёрток. Опустил его на доски, отступил, сел. И завыл — низко, протяжно, так, что у Василия волосы зашевелились на затылке.
— Что ты принёс, Буран? — прошептал лесник.
Он наклонился, развернул край промёрзшей куртки. Младенец. Маленький, с синюшным личиком, с закрытыми глазами. Он не плакал — только слабо вздыхал, и его крошечные кулачки сжимались и разжимались.
— Господи, — выдохнул Василий. — Господи помилуй.
Он схватил ребёнка, прижал к груди. Малыш был ледяной, лёгкий, как пёрышко. Буран стоял рядом, скулил, тыкался носом в его локоть.
— Ты его нашёл? — спросил Василий, глядя на волка. — Ты принёс?
Буран тявкнул — коротко, отрывисто, будто сказал: «Да, скорее, помоги».
