По вторникам из нашего села ходит автобус в город. Утром туда, вечером обратно, и едут в нём одни и те же люди: кто на рынок, кто в аптеку, кто к врачу, кто в банк за пенсией. Я езжу почти каждый вторник, то в аптеку, то по своим делам. За много лет у каждого в этом автобусе сложилось своё место. Я, например, сажусь на третье сиденье слева, у прохода. А передо мной, на втором, сколько я себя помню, всегда сидели вдвоём Зина и Шура.
Зина и Шура дружили с первого класса. Вместе выходили замуж, в один год родили сыновей, вместе работали на ферме, а потом вместе вышли на пенсию. Мужья у обеих умерли, у Шуры раньше, у Зины три года назад. И с тех пор они стали совсем неразлучны: огороды рядом, рассада одна на двоих, сериалы смотрят по очереди то у одной, то у другой. В автобусе они всю дорогу болтали, передавали друг другу семечки и спорили, у кого в этом году лучше уродилась картошка.
А прошлой осенью овдовел Николай Иванович. Мужчина он видный, хоть и шестьдесят три года, непьющий, всю жизнь проработал механизатором и дом у него крепкий. Жена его, Анна, долго болела, и Николай Иванович ухаживал за ней до конца. Когда её не стало, он как-то сразу сник. Перестал бриться, в доме у него, говорили, всё заросло пылью, а ел он, кажется, одну магазинную пельменю.
Первой спохватилась Зина. Понесла ему пирожки с капустой, по-соседски, как она сказала. Шура узнала про пирожки и через неделю постирала Николаю Ивановичу занавески, потому что смотреть, говорит, было страшно. Зина в ответ стала носить ему борщ. Шура испекла торт к его именинам. И к Новому году две подруги, которые сорок лет делили всё пополам, уже не могли поделить одного вдовца.
Я видела, как это происходило, своими глазами, по вторникам. Сначала они сидели рядом, но разговаривали меньше. Потом Зина стала садиться на второе сиденье, а Шура на четвёртое, позади меня. А к февралю они уже не здоровались. Я сидела между ними на своём третьем месте, как граница между двумя государствами, и слушала, как каждая громко рассказывает соседям, что некоторые на старости лет совсем стыд потеряли.
Ссора у них вышла, как я потом узнала, страшная. Зина пришла к Николаю Ивановичу с борщом и застала там Шуру, которая мыла ему окна. Слово за слово, Зина сказала, что Шура всю жизнь ей завидовала. Шура ответила, что Зина и мужа своего покойного пилила, и Николая Ивановича запилит. И разошлись они с таким грохотом, что, говорят, Николай Иванович полчаса сидел на кухне и не решался выйти.
Николай Иванович, между тем, тоже ездил по вторникам в город. Садился всегда впереди, рядом с водителем, и всю дорогу молчал. Пироги и борщи принимал вежливо, благодарил, но ни к Зине, ни к Шуре сам не заходил. Обе считали, что он просто стесняется, потому что недавно вдовец. А я однажды в марте увидела его в городе, в сквере у почты. Он шёл под руку с невысокой женщиной в светлом пальто, нёс её сумку и что-то ей рассказывал, а она смеялась.
Я никому ничего не сказала. Чужие дела не мои, а мало ли с кем человек может пройти по скверу. Но в следующий вторник я заметила, что Николай Иванович побрит, в новой рубашке и от него пахнет одеколоном. А возвращается он теперь не вечерним рейсом, а последним, когда уже темно. И всю дорогу обратно смотрит перед собой и улыбается.
В середине апреля всё разрешилось. Был вторник, мы сидели по своим местам: Зина впереди, я посередине, Шура позади. Автобус уже тронулся, и тут Николай Иванович встал со своего места, прошёл по проходу и остановился рядом с нами. Откашлялся и сказал, что хочет пригласить нас всех на свою свадьбу, в мае. А Зину с Шурой особенно просит прийти пораньше и помочь с пирогами, потому что лучше их в селе пироги никто не печёт.
В автобусе стало тихо. Даже водитель, кажется, сбросил скорость. Зина смотрела на Николая Ивановича, приоткрыв рот. Шура позади меня громко ахнула. А Николай Иванович, ничего не замечая, рассказал, что женится на Валентине Сергеевне из города, с которой они когда-то учились в техникуме..👇
