Я полезла за чашками в старый сервант...
В прошлую субботу я решила разобрать сервант.
Тот самый, который стоит у меня в комнате уже столько лет, что я перестала его замечать.
Дочь давно говорит:
— Мам, ну зачем тебе половина этого добра? Выброси хотя бы то, чем не пользуешься.
Я каждый раз отвечала:
— Доберусь как-нибудь.
И вот добралась.
Сначала вытащила рюмки на тонких ножках. Потом хрустальную вазу, которую лет двадцать никто не ставил на стол. Потом чайный сервиз с маленькими синими цветочками.
Взяла одну чашку в руки — и всё.
Так и села прямо на пол возле серванта.
Потому что вспомнила, как из этих чашек мы пили чай у мамы.
Не по праздникам даже.
Просто в воскресенье.
Воскресенье тогда вообще было каким-то особенным днём.
Утром мама обязательно что-нибудь пекла. Чаще пирожки. Иногда шарлотку. На кухне запотевало окно, радио тихо бормотало, а я крутилась рядом и таскала начинку.
— Не трогай! Гостей потом нечем будет угощать!
Каких гостей — никто ещё не знал.
Но кто-нибудь обязательно приходил.
Тётя Валя с дядей Колей.
Соседка тётя Зина.
Мамина подруга с мужем.
Иногда все сразу.
Никто заранее неделю не согласовывал время.
Телефонов мобильных не было.
Могли просто позвонить в дверь.
— Ой, мы мимо шли!
Хотя жили они в сорока минутах езды.
Мама всплёскивала руками:
— А у меня дома ничего нет!
И через пятнадцать минут стол был такой, будто свадьбу собирались отмечать.
Картошка.
Селёдка с луком.
Солёные огурцы.
Банка шпрот.
Колбаса, нарезанная тоненько, чтобы всем хватило.
Домашняя выпечка.
Конфеты в хрустальной вазочке.
И обязательно тот самый чайный сервиз.
Я сидела с краю и слушала взрослых.
Они смеялись так громко, что иногда приходилось закрывать дверь на кухню, чтобы соседям не мешать.
Рассказывали, кто что купил, кому что на работе сказали, кто с кем поссорился, кто куда ездил.
Одну историю могли рассказывать десятый раз, и всё равно все смеялись.
А потом кто-нибудь говорил:
— Ну всё, мы пошли.
И ещё полтора часа стояли в прихожей.
Помните такое?
Уже пальто надето.
Сапоги застёгнуты.
Сумка в руках.
Но разговор никак не заканчивается.
— Ой, кстати, я же тебе не рассказала…
И всё начиналось заново.
А летом вообще была отдельная жизнь.
Мы выносили во двор стулья.
Соседки садились возле подъезда.
Кто-то чистил ягоды.
Кто-то перебирал зелень.
Мы, дети, носились рядом до темноты.
Никто не звонил каждые десять минут и не спрашивал, где мы.
Крикнут из окна:
— Домой!
И ты ещё минут пятнадцать делаешь вид, что не слышишь.
А потом несёшься по лестнице, потому что второй раз уже зовут совсем другим голосом.
Нашла я в серванте и старую коробку из-под конфет.
Открыла.
А там открытки.
«С 8 Марта!»
«С Новым годом!»
«Дорогой Людочке от семьи Ковалёвых».
Я даже не помню этих Ковалёвых.
Но открытку они нам подписали в 1986 году.
Красивым почерком.
Чернильной ручкой.
Две строчки пожеланий.
И почему-то выбросить её рука не поднялась.
Сейчас поздравление приходит в телефон.
Картинка с цветами.
Сердечко.
«Счастья, здоровья».
Ответила таким же сердечком — и всё.
А эту открытку человек выбирал.
Покупал.
Подписывал.
Нес.
И она сорок лет пролежала у меня в шкафу.
Я продолжила разбирать сервант и нашла ещё одну вещь — старую скатерть.
Белую, с вышивкой по краям.
На одном углу маленькое жёлтое пятно.
Я его сразу узнала.
Мандарин.
Мне было лет двенадцать.
Перед Новым годом я чистила мандарин прямо за праздничным столом и брызнула соком.
Мама тогда расстроилась:
— Новая скатерть!
А бабушка сказала:
— Люда, перестань. Значит, будет память.
Я тогда подумала: какая ещё память от пятна?
А вот тебе и память.
Сижу через столько лет, глажу пальцем этот угол и слышу бабушкин голос так отчётливо, будто она только что вышла на кухню за чайником..👇
