– Нюрка, ты дома? – раздался из коридора дребезжащий голос, и высокая худощавая старуха вошла в комнату. – Чего дверь не заперта?
Анна сидела на диване в шубе, бледная, с расстроенным лицом.
– Случилось что? – переполошилась гостья. – Чего одетая сидишь?
– Да как тебе сказать... – хозяйка дрожащими руками стащила с головы платок. – В магазин я, Даш, собралась за хлебушком. Вспомнила, что телевизор не выключила. Захожу, а тут Васенька на экране. Ноги и ослабели. А он, ирод такой, хвост павлиний распустил и давай им трясти.
– Васенька?! – плюхнулась на диван Дарья.
– Мужик, что на Васю похож, чтоб ему пусто было, – в сердцах плюнула Анна в сторону телевизора.
– А я думала, случилось что...
– Ох, Дашка, как была ты всю жизнь непонятливая, так и осталась, – поправила Анна седые волосы.
– Да где уж мне, – поджала губы Дарья. – Это ты у нас умная – учительша! А я что? Как в четырнадцать к станку встала, так всю жизнь на заводе и отпахала.
– Не прибедняйся и не обижайся, – обняла подругу Анна. – Не о том я.
– А я о том! Доху скидавай, чай пить пошли, – распорядилась Дарья. – Я ватрушек напекла. Тёплые ещё, – потрясла она мешочком.
Старушки, расположившись в уютной кухне, позвякивали ложечками в кружках. Каждая думала о своём.
– Варенья у тебя не осталось? – внезапно спросила Дарья.
Анна, казалось, не услышала её:
– Нам помирать скоро. А страшно. Нет, не умирать страшно, а в глаза мужьям нашим посмотреть при встрече. Не за это они воевали.
– Эк, загнула! Зря ты так. В глаза мужикам нашим посмотреть не стыдно будет. Детей хороших вырастили, внуков, правнуков. А то, что этот хвостом трясёт – с него спрос.
Опять повисла пауза. Они понимали друг друга без слов. Слишком многое их связывало. Другие живут меньше, чем они дружат.
– Варенье в шкафчике. Возьми, сколько надо.
– Для Иришки баночку.
– Как она?
– Нормально. Мальчика ждёт. Ей срок на начало мая поставили. Я, говорит, прапрадеду подарок сделаю: в День Победы рожу и Захаром в его честь назову.
– Славная она. А с Герой не помирилась?
– Куды там! Этот прохвост, как узнал, что решила ребёнка сохранить, сразу испарился. Ему для себя пожить надо. Пущай живёт. Сами справимся.
Анна поддакнула:
– Справимся. Я вот думаю: почему так? С виду парень нормальный, а внутри гнилой?
– Это твой Васенька внутри гнилой был. Его той гнилью фашисты напичкали. Сколько он по госпиталям валялся?
– Да на пальцах дни пересчитать можно, когда дома жил,– сухие глаза Анны лихорадочно заблестели. – То один осколок зашевелится, то другой, то раны старые откроются.
– А жить не боялся. И детей заводить. Большой души человек. – Дарья завернула натруженные, с узловатыми пальцами, руки в полы кофты.
– Болят? – участливо спросила Анна.
– Ноют. Погода, видать, переменится. А Герка не гнилой – урод он моральный. Рожа сытая, денег полные карманы, хозяином жизни себя мнит. Только не хозяин он, а раб. Раб денег. Как и этот, в телике...
– Давай, что ли, помянем мужей наших, – тяжело вздохнула Анна, поднялась, достала начатую бутылку коньяка.
Молча выпили, переглянулись и, не сговариваясь, затянули: «Ой, цветёт калина в поле у ручья...».
– Любил Захар эту песню, – раскраснелась Даша. – Помнишь, как на баяне её выводил?
Анна кивнула.
– Да разве только её? Любую играл так, что заслушаешься. А «День Победы» подобрать не успел.
Лицо Дарьи помрачнело.
– Ещё по одной, – плеснула она в стопки на глоток и подняла глаза кверху, – чтоб им там хорошо было. – Потом тряхнула головой. – Васину споём?
Не дожидаясь ответа, негромко и проникновенно завела: – Эх, дороги... Пыль да туман, холода, тревоги да степной бурьян...
Одинокая слезинка покатилась по морщинистой, как сосновая кора, щеке.
– Знать не можешь доли своей, – подхватила Анна, – может, крылья сложишь посреди степей.
Голоса дрожали. Для них это была не просто песня – часть жизни, и в горе, и в радости пели её.
– Жалко, что хором больше не спеть. Помнишь, как всем двором собирались... 👇
