НЕ УСПЕЛ
Утром Сашка вернулся с учебы, молча сунул мне в руки потертую уздечку и бессильно опустился на скрипучую табуретку. Лицо его потемнело, словно туча перед грозой, широкие, уже совсем мужские плечи вздрагивали, а в глазах стояла такая глухая, беспросветная тоска, что у меня самой дыхание перехватило. В эту самую минуту я и поняла: всё - детство для него закончилось.
Я ничего не стала спрашивать. Просто отложила в сторону стопку медицинских карточек, подошла к старому пузатому чайнику, что всегда стоит на плитке в моем медпункте, и налила в граненый стакан крепкого травяного чая.
Сашка обхватил стакан своими большими, шершавыми ладонями - совсем как у взрослого мужика, рабочими ладонями - и глухо, почти шепотом выдохнул:
- Нет больше Майки, Семёновна. Опоздал я.
И столько в этом коротком слове «опоздал» было вины и горя, что у меня аж в носу предательски защипало. Смотрю на него, а сама вспоминаю, как всё начиналось.
Жил у нас по соседству с Сашкиной семьей Василий Петрович. Для всего Заречья - просто Петрович. Мужик он был старой закалки, деловитый, из тех, на ком испокон веков русские деревни держатся. Всю жизнь Петрович держал хозяйство, но главной его страстью и гордостью были лошади. В его конюшне всегда стояли две-три крепкие рабочие лошадки. Без Петровича в селе тогда было никуда: кому сено с покоса привезти, кому огород по весне вспахать. Запах всегда от него исходил особенный, мужицкий: тянуло крепкой махоркой, нагретой кожей от старой сбруи да душистым луговым сеном.
И вот, помню, стал маленький Сашка, которому тогда едва ли лет восемь исполнилось, к Петровичу во двор захаживать. Сначала просто у забора стоял, глазёнки вытаращит и смотрит, как старик лошадей чистит. А потом осмелел. Смотрю как-то - батюшки! - тащит Сашка тяжеленое оцинкованное ведро с водой, сам чуть не падает, вода на резиновые сапоги плещет, а лицо серьезное-серьезное.
Петрович мальца не прогонял. Наоборот, стал ему потихоньку науку свою передавать. Сашка и стойла чистил, и сено задавал, и упряжь мыл. Но особенная, нежная дружба у него сложилась с Майкой - доброй, покладистой кобылкой с аккуратной белой звездочкой на лбу. Майка была удивительного нрава: спокойная, умная, словно всё понимала. Бывало, идет Сашка по двору, а она уже тянется к нему теплыми бархатными губами, фыркает тихонько, карманы проверяет - не припас ли горбушку хлеба или яблоко.
Сашкина мать, Катерина, поначалу только вздыхала. Придет ко мне за таблетками от давления, сядет на табуретку и причитает:
- Ох, Семёновна, волнуюсь я. Весь провонял конюшней! Никаких игр ему не надо, с мальчишками на речку не бегает, всё у Петровича пропадает. Уроки наспех сделает - и туда. Что за блажь такая? Пройдет, наверное, как подрастет?
А я ей тогда отвечала:
- Не наговаривай на парня, Катя. Ребенок при деле, к труду приучен, животину любит. Человек, который к животным с добром тянется, никогда подлецом не вырастет. Это не блажь, Катюша. Это, может, судьба его.
И ведь как в воду глядела. Шли годы, Сашка вытянулся, окреп. И всё это время рядом с ним, словно тихая тень, была Нинка - девчонка с соседней улицы. Они вместе росли, в одну школу по пыльной дороге шагали. Нинка была худенькая, светлоголовая, с большими серыми глазами, которые всегда смотрели на Сашку с какой-то особенной, недетской теплотой.
Понимаете, какое дело... Любовь ведь не всегда с громких слов начинается. Чаще она растет вот так: в тишине, в помощи, в умении быть рядом. Когда Сашка дотемна возился с захромавшей лошадью, Нинка не звала его в клуб на танцы. Она приносила ему из дома теплые пирожки, завернутые в чистое полотенце, садилась на перевернутое ведро у входа в конюшню и молча смотрела, как он работает. Бывало, Петрович мазь какую хитрецкую велит для лошадиных суставов приготовить, так она тут как тут - толчет, мешает, руки не боится испачкать..👇
