Пашка, который уже множество раз убегал из детприёмников, здесь, в детском доме, наконец-то, сдался и утихомирился. Он, как робот, выполнял все предписанные правила, и никто не мог предположить, что в его мутной голове уже созрел план мщения. Он говорил себе: — Вот только подрасту, вот только мышцы подкачаю, вот только математику подтяну, будь она неладна!
С математикой у него действительно не ладилось. Эта математичка — клуша натуральная! То старшая дочь придёт к ней на перемене, и они потихонечку о чём-то шушукаются. То младшую приведут ей к окончанию последнего урока, и она идёт с ней домой, по пути заходя на качели, в киоск за пирожками, или играет с ней на лужайке в мячик. Пашка учился хорошо, только с математикой не ладилось, и, когда учительница подходила к нему, чтобы узнать, в чём у него затруднение, он становился как дикобраз, выставивший лес иголок. —Не нужна мне ваша помощь! Он сам не осознавал, в чём дело, но всё чаще и чаще проводил параллель между учительницей математики и своей матерью, которая подбросила его, шестилетнего, пьющей шалапутной бабке, а сама уехала куда-то с очередным ухажёром.
Жили они с бабкой впроголодь, ходили в тряпье. Сердобольные соседки приносили обноски, девчонки обзывали недоноском, мальчишки его вообще за человека не считали. И он, получив однажды двойку по чтению, шёл, размазывая слёзы по щекам, и твердил: «Вот выучусь, стану учителем, всем буду двойки ставить!» А потом внезапно умерла его непутёвая бабка. Ох, и помыкался же он! Но никак не хотел жить в детдоме! Где он только не ютился, с кем только не делил ночлег! И даже сейчас, ложась спать, он представлял себя то на чердаке, то в подвале, то в канализационном люке…
