Помню, как сейчас, тот июльский денек. Солнце припекает так, что даже мухи сонные летают, а в воздухе стоит густой дух медоносов и пыльной дороги. Дверь моего медпункта тихо скрипнула, и на пороге появилась Любочка, наша новая жительница. Горожанка, художница. Вместе с мужем своим, Андреем, купили они старый дом Захаровых на краю села, у самого леса. Тихие такие, приветливые. Он что-то там с деревом мастерит, а она картины пишет.
Вошла она, а сама не своя. Лицо бледное, глаза на мокром месте, а в руках держит букетик… только не из цветов, а из полыни горькой да чертополоха. Комкает его в руках, а пальчики дрожат.
– Валентина Семёновна, - говорит тихо, - дайте мне валерьянки, что ли. Сердце из груди выпрыгивает.
Я молча налила ей в граненый стаканчик капель, воды подала. Села она на кушетку, выпила залпом, и слезы сами собой по щекам покатились. Не стала я ее торопить. Знаю я, что иные раны словом не залечишь, им сперва выйти надо, выплакаться.
– Опять Нина, - выдохнула она, когда немного успокоилась.
Ну, я так и подумала. Нина Петровна Завьялова. Соседка их. Женщина она, конечно, по-своему приметная. Дом у нее - не дом, а картинка. Ни травинки лишней, цветы все по линеечке, дорожки песком посыпаны. Чистота такая, аж глазам больно. Только вот чистота эта не в душе у нее, а только снаружи. А внутри - желчь да зависть. Ей все не так, все не по ее. Вся деревня от нее стонет, но терпит - старый человек, что с нее взять.
А уж как Люба с Андреем поселились, так у Нины и вовсе покой пропал. Видите ли, они порядок не соблюдают. У них, понимаете ли, на участке не тюльпаны в ряд, а ромашки с васильками вперемешку растут. «Сорняки разводят! - кричала она мне на прошлой неделе у автолавки. - Вся зараза ко мне в огород летит!»
А то, что ребята эти заброшенный, бурьяном поросший участок в цветущий луг превратили, это она в упор не видела. Ей порядок подавай, как на кладбище.
– Она мне этот букет на крыльцо бросила, - шепчет Люба. - И кричала на всю улицу, что мы неряхи, что от нас одна грязь и запустение. Что она на нас управу найдет. Андрей вышел, хотел поговорить, а она на него с кулаками чуть не кинулась.
Смотрю я на эту девочку городскую, тоненькую, как былинка, и сердце кровью обливается. Приехали за тишиной да покоем, а нашли змею под боком.
– Ты, Любушка, не принимай близко к сердцу, - говорю ей. - Собака лает - ветер носит.
– Да как же не принимать, Валентина Семёновна? Мы ведь со всей душой. Хотели, чтобы красиво было, как на лугу. А тут такое… Может, и правда, зря мы сюда приехали.
Вот ведь как бывает, милые мои: один человек своей злобой может другому всю жизнь отравить. И самое страшное, что ведь не докажешь ничего. У Нины своя правда, железобетонная.
Лето шло, а война соседская не утихала. То Нина мусор им под калитку подсыплет, то председателю жаловаться побежит, что они по ночам шумят, хотя тише них во всем Заречье только мыши в подполе. Андрей, бедный, и так к ней, и эдак - все без толку. Словно в стену гороховую стучится. Люба и вовсе из дома выходить перестала, все у своего мольберта сидит, только глаза у нее потухли совсем.
А в начале августа пришел ко мне Андрей. Мрачный, как грозовая туча.
– Валентина Семёновна, не могу больше. Люба ночами не спит, все плачет. Решили мы… продавать дом. Не вышло у нас с деревенской жизнью.
У меня аж сердце в пятки ушло. Как же так? Из-за одной ведьмы злой люди от мечты своей отказываются.
– Погоди, Андрюша, не руби с плеча, - говорю. - Дай срок. Может, образумится она.
А он только рукой махнул.
– Да не образумится. Это порода такая. Ей в радость, когда другие мучаются.
А через пару дней опять заглянул ко мне и рассказал такое, отчего я сперва даже не нашла, что сказать. Рядом с их участками был еще один, пустующий. Совсем заросший, с развалившейся избушкой. Он-то и был главным источником страданий Нины Петровны. Она всем уши прожужжала, что там гадюшник, рассадник крапивы и змей, и требовала, чтобы кто-нибудь навел там порядок.
