ВЕРНИСЬ, МАМ…
Они говорят, что шансов практически нет, но отец ни за что не согласится отключить её. Если бы ты только слышала, что я наговорил ей в тот последний день... Так стыдно.
Максим сидел на старых ржавых качелях и чуть раскачивал себя ногами, отталкиваясь от земли. Он опустил голову и не видел ничего, кроме своих колен и скользящей туда сюда серой почвы. Рядом с ним сидела подруга по двору Светка. Они здорово дружили в глубоком детстве, но теперь, когда Максиму было уже четырнадцать, он связался с более чёткой компанией, а такие как Светка, двенадцатилетние неказистые утята, продолжали шить куклам платья.
– Она на тебя не сердится, Максим. Ты не виноват в том, что произошло. Это был несчастный случай. Ты ни при чём.
Кап-кап-кап... Закапали на колени горькие и скупые слёзы мальчишки. Искреннее сострадание способно проломить дверь в любой стене, особенно в такой тонкой, фанерной, выстроенной наскоро, как у Максима...
Ровно два месяца назад его жизнь остановилась, резко ударив по тормозам. В начале апреля его мама возвращалась с работы. Руки её держали руль, а плечом она прижимала к уху мобильник. Она жаловалась сестре на вышедшего из под контроля Максима и на вредного начальника отдела, она боялась, что её лишат ежеквартальной премии из-за какой-то неверно составленной бумажки, она всегда была излишне беспокойной и чувствительной, его мама... Последние минуты её осознанной жизни в деталях восстановило следствие, благодаря показанием сестры. Её лихо закрутило на обледенелом участке, сестра слышала скрип тормозов и отчаянный вопль, потом был такой звук, словно груда металла врезалась в дерево и всё затихло. Сестра "алёкала" ещё с минуту, но ей никто не отвечал и она, сообразив наконец, позвонила на единый номер службы спасения.
Позвоночник мамы чудом остался цел, но была серьёзная травма головы, а её руки и ноги собирали заново по косточкам. Когда Максима впервые пустили в палату к его маме, то он узнал в ней только очертания губ и ногти с тусклым оттенком лаванды - всё остальное было заковано в гипс и бинты, а сомкнутые глаза заплыли сливовыми фингалами.
– Она поправится? - спросил Максим у отца, не понимая всех масштабов трагедии.
Отец выглядел так, словно был под гипнозом, он не брился уже десять дней и постоянно пребывал в каком-то пугающем оцепенении. Ему стоило огромных трудов переключать себя в социальный режим, чтобы отреагировать на внешние раздражители. Он тупо поглаживал один из маминых ногтей с тусклым оттенком лаванды.
– Не знаю, Максим. Она в коме.
– Она спит?
– Нет, она выключена, как лампочка. Представь, висит лампочка в комнате под потолком, но комната - это не привычная комната, а твой мозг и сознание. Есть ещё выключатель, он всегда работал исправно: ты выключал его и спал, потом включал и бодрствовал. Но даже когда ты спал, в твоей голове горел ночник подсознания, то есть мозг продолжал работать и поэтому ты видел сны. А теперь представь, что в твоей комнате, в твоей голове, разом перегорели все провода и выключатель больше не реагирует, и ночник тоже погас. То же самое сейчас с мамой - она выключена, рраз - и погасла, лежит с обрубленными проводами в полной тьме. Её организм не знает, как подключить маму назад к "электричеству". Никто не знает.
– И как же она очнётся? Если никто не знает...
– Не знаю. Но такое бывает.
Максим и сам чувствовал себя инвалидом. После недели, проведённой дома с отцом и бабушкой, которая примчалась к ним через полстраны первым поездом (трясясь трое суток на верхней полке) он с трудом вливался в школьную жизнь. Разбитная компания, так привлекавшая его и служившая поводом для многочисленных ссор с мамой и отцом, перестала его так манить. В той компании Максим многому успел научиться: пить, курить, хамить учителям, дебоширить и вообще проявлять во всей красе свой юношеский максимализм. Через два месяца он отдалился от всех друзей, замкнулся в своём горе и выходил во двор только для того, чтобы встретить старых, правильных знакомых. Просто такие, как Светка, не
