Она стояла там, полная, неприкрытая, беспомощная и уязвимая.
Терентий взял обрубок доски и с усилием воткнул его в сухой суглинок.
Покосившиеся буквы гласили:
«Для смелых верхолазов. Ешьте на здоровье, только ветки не ломайте, деревьям больно».
Прохор пришел к саду один, в самый глухой час ночи, когда тишина звенит в ушах тонким писком.
В кармане его висела ржавая скоба — он хотел «для верности» испортить старый замок на калитке, отомстить неведомо за что.
Сделав несколько шагов, он замер.
Тело его внезапно превратилось в одну натянутую струну.
Холод в животе разлился, перехватив дыхание.
Прямо у дороги, на открытом месте, стояла большая, полная яблок корзина.
Прохор присел в пыли, вжимаясь в кусты бурьяна. Минуты шли, но из сада не доносилось ни шороха. Старика нигде не было. В лунном луче белела странная табличка.
Он по-пластуньи, чувствуя грудью каждый камушек, подобрался к доске.
Глаза долго отказывались верить в прочитанное.
«Для смелых... деревьям больно...»
Прохор почувствовал, как в висках застучала кровь — так сильно, что стало больно.
Все его знание о жизни, всё его железное убеждение, что мир состоит только из ударов и сдачи, вдруг дало сбой.
Медленно, будто опасаясь, что воздух вокруг него сейчас взорвется острым свинцом, Прохор протянул руку.
Пальцы коснулись упругой, ледяной кожицы верхнего яблока.
Холод был настоящим, живым.
Он взял плод, и тот весил ровно столько, сколько должна весить истина, не нуждающаяся в оправданиях.
Гвоздь, зажатый в другой ладони, больно впился в кожу, напоминая о недавнем желании ударить, отомстить за свою нищету.
Мальчишка разжал пальцы, и ржавое железо бесшумно кануло в мягкую придорожную пыль.
Мир, прежде казавшийся ему оскаленной собачьей пастью, вдруг замер.
Сирота, привыкший к тому, что за всё в жизни нужно платить кровью или хитростью, впервые почувствовал вкус незаслуженной милости.
Он сел прямо в дорожную пыль, прислонившись спиной к кособокому забору, и долго смотрел, как луна выбеливает кроны деревьев, делая их похожими на купола невидимого храма.
Утро встретило поселок сизым туманом, который тяжело волочился по земле, цепляясь за кусты колючего репейника.
В овраге, где обычно собиралась «стая», было непривычно тихо.
Трое мальчишек, заспанных и хмурых, ждали вожака.
Один из них, вихрастый Колька, возбужденно размахивал длинной хворостиной.
— Проха, слышь, — просипел он, когда фигура вожака показалась на тропе.
— Сегодня на ту сторону оврага пойдем, к мельнику. У него антоновка уже крупная, а дед на ухо тугой. Повеселимся!
Прохор остановился. Лицо его, обычно подвижное и злое, сейчас казалось вырезанным из сухой липы.
Он посмотрел на хворостину в руках Кольки, и тот невольно опустил её.
Взгляд вожака изменился: в нём больше не было того холодного азарта, который заставлял ребят лезть в любые заросли.
— Никуда не пойдем, — отрезал Прохор.
Голос его дрогнул, но он тут же закрепил его жесткостью.
— Сад ломать не дам. Слышали? Деревьям... больно им.
Ребята переглянулись. Воздух между ними стал вязким.
«Свихнулся, что ли?» — читалось в их глазах.
Но Прохор не стал объяснять. Он развернулся и быстро зашагал вверх по склону, к тому самому забору, где ещё стояла пустая после ночи корзина.
Терентий в это утро двигался совсем медленно.
Каждый наклон к колодцу отдавался в голове резким, багровым пульсом.
Воды в источнике поубавилось, журавль скрипел надрывно, жалобно.
Старик пытался поднять полное ведро, но пальцы, разбитые ревматизмом, подвели — дужка выскользнула, и тяжелая бадья с грохотом обрушилась на землю, обдав его сапоги брызгами.
Он тяжело выдохнул и присел на край сруба, прикрыв глаза. Тишина сада казалась ему сейчас безвыходной.
Вдруг звук шагов — поспешных, шаркающих — заставил его вскинуть голову.
К колодцу шел Прохор.
За его спиной, нерешительно топчась у калитки, маячили остальные мальчишки.
