Зной стоял такой, что, казалось, даже время загустело и замерло в неподвижности над выжженной окраиной поселка.
Трава вдоль пыльного тракта не просто пожелтела — она сделалась ломкой, стеклянной, и под каждым шагом рассыпалась в серую, душную труху.
Терентий стоял у старого колодца-журавля, тяжело опираясь локтем на дубовый сруб.
Кожу на плечах жгло сквозь выцветшую рубаху, но старик не замечал этого — он смотрел на свой сад.
Яблони сорта «белый налив» в этом году уродились чудные, крупные, но жажда мучила их.
Листья скручивались в тугие трубочки, обнажая белесую изнанку, словно деревья шептали в пересохшем беспамятстве: «Пи-ить...»
В груди у Терентия саднило, когда он глядел на дальнюю, самую старую яблоню: её нижняя ветвь сиротливо висела, надломленная вчерашними налетчиками.
Кора задралась, обнажая живую, светлую плоть дерева, и на солнце уже начинали густо выступать капли прозрачного сока, похожего на застывшие слёзы.
Старик вздохнул, и этот вдох отозвался внутри тяжелым, ватным давлением, точно в сердце заложили комок сырой шерсти.
Сумерки принесли не прохладу, а лишь липкую, тревожную синь.
Из глубоких оврагов за окраиной бесшумно выделились тени.
Прохор шел первым, стараясь не задевать подошвами растрескавшуюся корку земли.
В его тринадцатилетней груди сердце колотилось гулко: удар — в горло, удар — под ребра. Короткое, по-детски рваное дыхание обжигало нёбо.
Остальные мальчишки — хвостик из трех теней — жались к вожаку.
Прохор резко обернулся, его взгляд был острым и колючим.
Голос пацана в темноте звучал не по возрасту сухо:
— Чё сопите? Гнилой плетень с тыла обойдем. Рвите только крупные, мелюзгу не трожьте.
Он демонстративно сжал кулаки.
Ему нужно было это напряжение, этот оскал силы, потому что внутри всё ныло от какой-то неприкаянности.
Прохор вырос среди окриков и равнодушного хлеба приютов, где единственным законом был упреждающий удар.
В его представлении о мире Бог, наверное, тоже сидел за высоким забором и заряжал ружье крупной солью.
Он привык брать то, что не дают, силой, потому что по-другому не умел.
Желудок его снова свело привычным, тугим узлом.
Прохор первым прыгнул через жердь, приземлившись на мягкий дерн.
Яблоки светились во мраке, как упавшие, холодные луны.
Он жадно схватил плод, впился зубами в кожуру.
Оскомина немедленно ударила в виски, скулы свело терпкой, кислой влагой, от которой по позвоночнику побежали колючие искры.
«Ещё зеленые», — промелькнуло в сознании, но он продолжал рвать яблоки, не замечая, как трещат хрупкие побеги под его поспешными, злыми руками.
Хруст ломающейся древесины казался ему актом справедливости в этом мире, который никогда ничего не дарил просто так.
Терентий видел это из окна избушки.
Отражение тусклой лампады в стекле дрожало, накладываясь на смутные движения теней в саду. Соседи, как сговорившись, весь день поучали его.
— Кобеля надо, Терентий, — басила вдовица Дарья, подпирая щеку ручищей.
— Али цепь на калитку пудовую. А лучше соли в берданку — чтоб на неделю сидеть не могли, ворюги.
Старик молча крутил в руках дощечку, которую строгал уже час.
Привычный холодок отчуждения и закрытости человеческих сердец ранил его сильнее, чем разоренный сад.
Он не злился на мальчишек — он скорбел об их сиротстве, которое было страшнее отсутствия родни.
Это было сиротство духа, живущего во мраке самозащиты.
Утром, едва небо за краем поселка начало сочиться бледным молочным светом, Терентий был в саду.
Он обходил каждую яблоню, как врач в лазарете обходит раненых после боя.
Ловкими пальцами он подрезал изломы, замазывал их варом.
Дойдя до самой урожайной яблони, старик принялся бережно снимать плоды.
Каждый шар он обтирал холстиной, снимая пыль, доводя кожуру до медового глянца.
Он работал без спешки с благоговением.
Плоды ложились в плетеную ивовую корзину мягко, один к одному.
Затем он вытащил корзину на самую обочину, за невысокий забор.
