Помню, как-то раз прихожу, а у них во дворе работа кипит. Ваня, засучив рукава, калитку чинит, которая уже лет десять на одной петле висела. Сам чумазый, а глаза горят! А баба Шура рядом стоит, гвоздики ему подаёт и смотрит на него так… так только мать на сына смотрит. С такой нежностью, с такой гордостью.
Вечерами они сидели на крылечке. Он рассказывал ей про свои компьютерные игры, про роботов и звездолёты, а она ему - про свою молодость, про сенокос, про то, как на вечёрках пели и плясали до самого утра. И было в этих разговорах что-то такое настоящее, такое тёплое… Словно два мира, старый и новый, нашли друг в друге то, чего им не хватало.
А потом Ваня нашёл на чердаке старые дедовские инструменты и смастерил скворечник. Неказистый такой, кривоватый, но с душой сделанный. Прибил его на старую яблоню прямо перед окном. И они вдвоём ждали, когда туда прилетят жильцы. И дождались! Пара скворцов поселилась, птенцов вывели. Для них это было целое событие, настоящее чудо.
Лето пролетело, как один миг. И вот настал август, запахло яблоками и скорой разлукой. С каждым днём баба Шура становилась всё тише, всё печальнее. Снова начала ко мне захаживать за каплями сердечными. «Давление скачет, Семёновна, - жалуется, а я-то вижу, что не в давлении дело. – Скоро ведь заберут его. Уедет мой соколик ясный… Как я тут одна останусь? Словно свет в окошке погаснет».
День отъезда был пасмурный, хмурый, будто и небо горевало вместе с ней. Снова подкатила к дому та же блестящая машина. Вышли родители, загорелые, отдохнувшие, начали торопить Ваню. А он стоит на крыльце, маленький, ссутулившийся, и молчит. Баба Шура вынесла ему узелок с пирожками в дорогу, погладила по голове, а сама и слова вымолвить не может, только губы дрожат.
Ваня вдруг поднял на неё глаза, полные слёз, и тихо так сказал, но твёрдо:
- Бабуль, ты это… Ты только меня дождись. Я приеду. Обязательно приеду.
Он обнял её крепко-крепко, уткнулся лицом в её старенький фартук, пахнущий дымком и укропом. А потом сел в машину, и она унесла его, оставив за собой лишь пустоту и горький запах бензина.
Баба Шура стояла на крыльце, пока машина не скрылась за поворотом. Не плакала. Просто смотрела. А потом повернулась, зашла в дом и плотно прикрыла за собой дверь. В тот вечер герань на её окошках казалась не такой уж и яркой.
Прошла осень, за ней зима… Баба Шура жила, как и прежде. Ухаживала за козой, топила печь, смотрела в окно на пустой скворечник. Каждую неделю из города приходили письма, написанные детским, корявым почерком. Она читала их по сто раз, гладила пальцами строчки, и на душе у неё теплело. Потом письма стали приходить реже, почерк становился ровнее, взрослее.
Прошло много лет. Ваня окончил школу, потом институт. Баба Шура совсем состарилась, сгорбилась, ходила, опираясь на палочку. Я её навещала почти каждый день, приносила продукты, помогала по хозяйству. Она всё так же сидела на своей лавочке, смотрела на дорогу и ждала. Некоторые в деревне посмеивались: «Совсем из ума выжила старуха, всё Ваню своего ждёт».
И вот однажды, тёплым осенним днём, я шла к ней и издалека увидела, что у её калитки стоит машина. Не такая блестящая, как та, первая, а простая, рабочая. А на крыльце, рядом с бабой Шурой, сидит высокий молодой мужчина.
Я подошла ближе, сердце замерло. Он обернулся, и я увидела те же Ванины глаза – добрые, светлые. Он улыбнулся мне знакомой, чуть виноватой улыбкой.
- Здравствуйте, Валентина Семёновна. А я вот… вернулся.
А баба Шура сидела рядом, положив свою морщинистую руку на его сильную ладонь, и светилась вся, как медный самовар на солнце. Она не говорила ничего, просто смотрела на него, и в этом взгляде было столько счастья, что хватило бы на всю нашу деревню.
Оказалось, Ваня выучился на фельдшера, прямо как я. И когда пришло время распределения, попросился в наш район. Купил старенькую машину и приехал. Не в гости на денёк, а насовсем.
