- Бабуль, ты только меня дождись! - сказал мальчик, уезжая.
Жила у нас на самом краю села, у старого оврага, Александра Степановна, а по-простому – баба Шура. Домик у неё маленький, вросший в землю, с резными наличниками, что от времени потемнели, да с геранью на окошках, яркой, как девичьи ленты. Жила она одна-одинёшенька. Муж давно на погосте лежал, детками бог не наградил. И вся-то её жизнь крутилась вокруг этого домика, огорода да козы Белки.
Тихая она была, незаметная. Говорила мало, больше вздыхала. Пройдёшь мимо, а она на лавочке сидит, руки на коленях сложила, сухие, в морщинках, и смотрит куда-то вдаль, будто ждёт кого-то. А кого ждать? Никого у неё на белом свете не осталось, кроме какой-то там племянницы в городе, которую она и в глаза-то толком не видела.
И вот одним летом, в самом начале июня, когда воздух пахнет скошенной травой и парным молоком, подкатывает к её калитке машина блестящая, городская. Выходят из неё мужчина с женщиной, модно одетые, шумные, а с ними мальчонка лет десяти. Худенький, бледный, в ушах какие-то проводочки, а в руках коробочка светится, и он в неё пальцами тычет, глаз не отрывает. Ванюша.
Оказалось, та самая племянница с мужем приехали. В отпуск собрались, на моря заграничные, а сына девать некуда. Вот и вспомнили про тётку в деревне. «Воздухом свежим подышит, на природе побудет, оздоровится», - тараторила племянница, выгружая из багажника огромный чемодан. А сама на домик бабы Шуры так смотрит, будто это не дом, а музей древностей.
Всучили они ей мальчишку, денег оставили и уехали, только пыль столбом. И остались наедине двое: старая, тихая баба Шура, которая с детьми и разговаривать-то не умела, и городской мальчик Ваня, для которого деревенская тишина звенела в ушах громче любого шума.
Первые дни, ох, что творилось… Ваня из дома носа не казал. Сидел на старом венском стуле, уставившись в свою пищалку эту, и ни на что не реагировал. Баба Шура вокруг него ходит, как курица-наседка, а подойти боится. То молочка ему парного в кружке принесёт, то пирожок с капустой, горячий, с пылу с жару. А он только носом ведёт: «Я такое не ем».
Сердце у меня за бабу Шуру болело. Зайду к ней давление померить, а она сидит на кухне, платочек в руках теребит, глаза на мокром месте. «Что ж мне делать, Семёновна? – шепчет. – Он же как неживой. Не разговаривает, не улыбается. Словно росточек комнатный, без солнца чахнет. Душа не на месте, ой, не на месте…»
А я ей говорю: «Не торопись, Степановна. Сердце – оно не калитка, с наскока не откроешь. Ты его лаской потихоньку отогревай, как замёрзшего воробушка в ладонях».
И она отогревала. Не словами – делами. Утром проснётся, а на столе уже блинчики тоненькие, кружевные, и варенье земляничное в розетке пахнет так, что голова кругом. Ваня сначала морщился, а потом попробовал один, второй… и съел всю тарелку. Баба Шура стоит у печки, делает вид, что занята, а сама в отражении на стекле серванта за ним наблюдает, и губы у неё в улыбке дрожат.
Потом она стала его с собой звать. Не навязчиво так, по-простому: «Вань, пойдём, Белку в поле отведём, посмотришь, какая трава нынче сочная». Или: «Сходим на речку, я бельё прополощу, а ты у бережка посидишь, камушки побросаешь».
И он пошёл. Сначала неохотно, плёлся сзади. А потом, знаете, сама природа его заворожила. Увидел, как солнце в речной воде играет, как стрекозы над камышами носятся, как Белка щиплет траву и смешно так мотает головой с колокольчиком. И пищалка его стала всё чаще в кармане лежать.
Он начал разговаривать. Сначала вопросы задавать: «А почему вода холодная?», «А что это за птица так поёт?», «А правда, что в овраге леший живёт?». А баба Шура отвечает ему, неспешно, с улыбкой, и глаза её, обычно тусклые, зажигаются живым огоньком.
