Андрюха со вздохом вышел из кабины кареты скорой помощи и, оглядев спящую пятиэтажку с тёмными окнами, отметил, что в единственном светящемся окне мелькнул бабкин силуэт.
— Сейчас откроет дверь и ляжет на диван, — Андрюха уже изучил до мельчайших подробностей бабкин маршрут и поэтому мог предсказать все её действия и даже слово в слово весь диалог, который сейчас состоится между ними.
Бабка эта вызывала скорую с завидной регулярностью, будто бы по чётко спланированному графику — два раза в неделю и непременно ночью, в районе часа-двух пополуночи. Жалоба была тоже одна и та же:
— Помираю!
И на все вопросы диспетчера о том, что и где конкретно болит, бабка упорно и заученно твердила одно слово «Помираю!».
Поначалу, конечно, скорая реагировала как полагается, ну то есть мчались к больной, измеряли ей давление, пульс, снимали ЭКГ и определяли уровень сахара в крови, но из всех этих показателей следовало одно — бабка может хоть сейчас лететь в космос или пускаться в одиночное плавание в открытое море. Таким цифрам мог позавидовать любой человек. К тому же бабка шибко бывала недовольна, ежели медики осмеливались провозгласить прямо и открыто об идеальном состоянии её здоровья, для её возраста соответственно. Тогда она начинала ругать всю современную медицину на чём свет стоит и обещала написать с утра жалобы в ГорМинЗдрав, после чего с криками выпроваживала бригаду вон из квартиры.
Когда фельдшеры и врачи станции скорой помощи раскусили бабку, то энтузиазма в спасении бедной страдалицы у них поубавилось, и они начали перекидывать вызовы друг на друга. Каждая бригада, заслышав в рации знакомый адрес, тут же начинала ссылаться на все мыслимые и немыслимые препятствия, мешающие именно им принять данный вызов.
И вот в одну из таких ночей, после короткой, но весьма бурной перепалки в прямом эфире, на вызов и был отправлен молодой ещё совсем фельдшер Андрюшка.
Андрюха пришёл на работу не так давно, по сравнению с остальной старой гвардией, всего два года назад. Однако что значат два года на скорой? За это время ты можешь стать профессором медицины, ибо теория ничто, а практика всё! Так что Андрей был уже весьма опытным специалистом, а в коллективе его к тому же любили за добрый, отзывчивый характер и быструю сообразительность, старый кардиолог Петрович неоднократно повторял, что Андрюхе нужно поступать в мединститут, а не тратить молодые годы на скорой понапрасну. Но Андрюха отнекивался, мол, меня и так всё весьма устраивает.
Так вот, на удивление всей станции, бабка Андрюху тоже весьма приветила, не выказывала ему недовольства, как остальным, и даже, вызывая в очередной раз ночью скорую, просила прислать к ней именно Андрюху. Уж каким чутьём она угадывала его смены, ведь график не всегда был стабильным, одному Богу известно, но коллеги в коротких чайных паузах на станции между вызовами посмеивались, что бабка, по всей видимости, положила на Андрюху глаз. А что, очень даже ничего себе невеста — и с квартирой, и с хорошей пенсией, и даже детьми не обременена (единственная дочь жила где-то во Владивостоке и к матери, кажется, совсем не приезжала). Андрюха лишь смеясь отмахивался от шутников.
Но всему есть предел, и даже терпению Андрюхи он тоже однажды настал. Нет, в открытую он бабке не грубил, но всякий раз, когда они заруливали в знакомый двор и он выходил из машины, возводил глаза к бабкиному окну и видел её силуэт, резво прыгающий к двери, на сердце его нападала тоска. Он вздыхал и, перекинув через плечо чемоданчик с укладкой, обречённо поднимался на третий этаж, толкал незапертую дверь и входил в полутёмную прихожую с жёлтыми обоями в коричневую полосочку.
— Милок, тута я, — доносился из зала умирающий полушёпот-полувздох.
Андрюха надевал бахилы и, пройдя в зал, лицезрел одну и ту же картину — бабка томно возлегала на высоких подушках, на груди её сидел кот Васька, которого хозяйка поглаживала слабой рукой, а рядом, на тумбочке, стоял корвалол и рюмочка с водой.
