Опечатка в телеграмме.
Душный вагон поезда покачивался на стыках рельсов. За окном мелькали бескрайние поля, золотые от спелой пшеницы. Проводник принес чай в жестяных подстаканниках, и аромат свежезаваренного напитка смешался с запахом нагретого на солнце купе.
Моя попутчица — седовласая женщина с добрыми морщинками у глаз — вдруг прервала тишину:
— Вы, кажется, писатель?
Я удивилась, оторвавшись от записной книжки:
— А как вы догадались?
— По рукам вижу, — улыбнулась она. — У людей пишущих особый почерк — быстрый, нервный. Да и взгляд у вас цепкий, будто всё вокруг превращаете в истории.
Признавшись, что действительно пишу небольшие рассказы, я получила в ответ неожиданный подарок:
— Тогда вот вам готовый сюжет из жизни. Про моих родителей.
И под мерный стук колёс началась история, случившаяся в далёких восьмидесятых...
Валентина Степановна, простая бухгалтер из районного центра, и мечтать не смела о курортном отдыхе летом, когда судьба неожиданно улыбнулась ей — профсоюз выделил ей путёвку в Цхалтубо. Но для её мужа, Ивана Петровича, эта новость обернулась настоящим испытанием.
— Отпустить одну? Да ни за что! — бушевал он, но врачи настояли — лечение необходимо.
Через день после отъезда жены к Ивану Петровичу на работе подошла почтальонка Тоня, их соседка и главная сплетница района.
— Держи, Ваня, — многозначительно протянула она сложенный листок телеграфной бумаги, — из Цхалтубо...
Бутерброд с салом шлёпнулся мужчине на колени. Дрожащими пальцами он развернул телеграмму:
"ДОЕХАЛИ ХОРОШО"
— Кто это — "доехали"? — хрипло вырвалось у Ивана Петровича. Он почувствовал, как у него холодеют кончики пальцев.
Тоня сделала вид, что задумалась:
— Ну... Вроде как одна Валя уезжала...
Но сомнения уже пустили глубокие корни. В воспалённом воображении живо рисовались картины: жена в новом купальнике, усатые курортники, общие ванны..
***
В тот день отдел кадров совхоза "Рассвет" наблюдал представление, достойное столичной сцены. Дверь с треском распахнулась, и в кабинет ворвался Иван Петрович — весь в мучной пыли после зернотока, с глазами, в которых бушевала настоящая буря.
— Отпуск! Немедленно! — прогремел он, смачно швырнув на стол злополучную телеграмму, которая соскользнула на пол прямо перед носом ошеломлённой кадровички.
Мария Семёновна буквально вросла в кресло:
— Да вы с ума сошли, Иван Петрович? Разгар страды! Сами же вчера...
Её слова потонули в громовом рёве:
— Я жену теряю! Валентину Степановну! Мать моих детей! — Иван Петрович бил себя кулаком в грудь. — А вы мне про какую-то жатву!
***
Тем временем в Цхалтубо Валентина Степановна наслаждалась непривычной свободой. Всё утро она провела в прогулках по парку, где местные старушки продавали чурчхелу. Особенно ей понравился сорт с грецкими орехами — она даже купила немного, чтобы привезти детям.
Вечером, вернувшись в номер после минеральных ванн, Валентина Степановна познакомилась со своей соседкой — Маргаритой Павловной, медсестрой из Ленинграда. Та оказалась душой компании: ещё в поезде она успела подружиться с грузинской семьёй, которая угостила её бутылкой домашнего саперави из Телави.
— Настоящее кахетинское, три года выдержки в дубовых бочках! — с гордостью пояснила Маргарита Павловна, разливая рубиновый напиток по гранёным стаканам. — Мой попутчик — винодел делает сам по старинному рецепту. Я, конечно, не разбираюсь, но они настояли, чтобы я взяла… для новых друзей!»
Валентина Степановна осторожно пригубила — саперави оказалось терпким, с лёгкой кислинкой и послевкусием спелой ежевики. Под его влиянием она впервые за долгое время расслабилась и даже рассказала о своей жизни в совхозе, о детях, о вечно ревнивом муже.
— Ох, Валя, — покачала головой Маргарита Павловна, поправляя мелкие кудри своей модной химической завивки, — если бы мой бывший так за мной бегал, может, и не развелись бы! Хотя... — она многозначительно прищурилась, — твой-то, кажется, перегибает палку.
Валентина Степановна вздохнула:
