Когда сын отвёз меня в дом престарелых, внуку было тринадцать. В восемнадцать он вернулся и сказал: Бабушка, собирайся!
2 часть
…— Бабушка, собирайся, — сказал он.
Я посмотрела на него внимательно. Не на слова — на него самого. На то, как он стоит. Как держит плечи. Как не отводит взгляд.
— Куда, Миша? — спросила я спокойно, хотя внутри всё сжалось.
Он сделал шаг ближе, опустился передо мной на корточки, как делал когда-то маленьким, когда хотел, чтобы я его точно услышала.
— Домой, — сказал он.
Я даже не сразу поняла, что он имеет в виду.
— Какой домой, Мишенька? — тихо спросила я. — Моего дома больше нет.
Он кивнул. Медленно.
— Я знаю.
Повисла пауза. Длинная, тёплая и страшная одновременно.
— Тогда куда ты меня зовёшь? — спросила я.
Он вздохнул, будто собирался с силами, и сказал уже по-взрослому, без мальчишеской спешки:
— К себе. Я снял квартиру. Небольшую. Но нам хватит. Я работаю. Всё посчитал. Я смогу.
Я смотрела на него и не могла сразу ответить.
— Миша… — начала я. — Тебе восемнадцать. Ты только жить начинаешь. Зачем тебе это?
Он резко поднял глаза:
— Потому что ты моя семья.
Я молчала.
— Потому что я не могу жить спокойно, зная, что ты здесь, — продолжил он. — Потому что это неправильно. Потому что я тогда… — он запнулся, — потому что я тогда ничего не сделал.
— Ты был ребёнком, — тихо сказала я.
— А сейчас нет, — ответил он. — И теперь я могу.
Я отвернулась на секунду, чтобы не показать, как у меня задрожали губы.
— А родители? — спросила я. — Ты с ними говорил?
Он усмехнулся. Взросло, устало.
— Говорил.
— И что?
— Отец сказал: «Это твоя жизнь — делай что хочешь». — Он пожал плечами. — А потом добавил, что я ещё прибегу обратно через месяц.
— А Ирина?
— Сказала, что я драматизирую и что тебе там хорошо.
Я закрыла глаза на секунду.
— И ты всё равно решил?
Он посмотрел прямо на меня:
— Я не решил сегодня. Я решил тогда. В тот день, когда тебя увезли.
В комнате стало очень тихо.
Я слышала, как где-то в коридоре хлопнула дверь, как скрипнула тележка медсестры, как за стеной кто-то кашлянул.
— Миша, — сказала я тихо, — ты понимаешь, что это ответственность? Это не на день, не на неделю. Это жизнь.
Он кивнул.
— Понимаю.
— Тебе будет тяжело.
— Будет.
— Ты устанешь.
— Устану.
— Ты можешь пожалеть.
Он немного подумал и честно ответил:
— Может быть.
Я посмотрела на него внимательно:
— И всё равно?
Он чуть улыбнулся — той самой улыбкой, которая была у него в детстве, когда он упрямился, но знал, что прав.
— И всё равно.
Я вдруг поняла, что передо мной сидит не мальчик, которого я когда-то учила завязывать шарф.
Передо мной сидел человек, который принял решение и уже не свернёт.
— Подожди меня, — сказала я.
Он встал сразу:
— Я помогу.
— Нет, — ответила я. — Я сама.
Я подошла к шкафу, достала свою старую сумку. Ту самую, с которой приехала сюда пять лет назад. Смешно, но она всё это время стояла в углу, будто знала, что однажды снова понадобится.
Сложила платок. Лекарства. Очки.
Миша молчал. Только иногда бросал быстрые взгляды, будто боялся, что я передумаю.
Я закрыла сумку и повернулась к нему.
— Всё, — сказала я.
Он выдохнул так, будто держал дыхание всё это время.
— Пойдём.
Мы вышли в коридор. Я на секунду остановилась, оглянулась.
Та же краска на стенах. Те же двери. Та же жизнь, которая шла мимо меня все эти годы.
— Не жалеешь? — тихо спросил он.
Я посмотрела на него.
— Я жалею только об одном, Миша.
— О чём?
— Что не ушла отсюда раньше.
Он кивнул.
Мы вышли на улицу.
Холодный воздух ударил в лицо. Осень была та же — серая, мокрая, тяжёлая. Такая же, как в тот день, когда меня сюда привезли.
Только в этот раз рядом со мной был не сын.
Рядом со мной был человек, который меня забирал.
Мы сели в автобус. Он держал мою сумку, следил, чтобы я удобно села, поправлял шарф — неловко, но старательно.
— Далеко ехать? — спросила я.
— Минут сорок, — ответил он. — Я выбрал рядом с работой. И чтобы тебе до поликлиники недалеко.
— Ты всё продумал, — сказала я.
Он чуть смутился:
— Я долго думал.
