Казалось бы, коси себе и коси, да нет. В лугу росла высокая осока на высоких кочках, которые стояли в воде. Сама трава была длинной, жёсткой, на конце заостостренной. При неосторожном взятии на руки словно лезвием можно спокойно этой травой порезаться. Надо быть искусным косарем, чтобы обкашивать эти кочки, в селе почему то называли их,, попами".
Думая, что Нюрка не справится с косой, не сможет обкашивать эти,, попы", свекор выделил снохе серп. Стоя в наклон в воде босыми ногами, Нюрка проворно орудовала серпом. Потом всю сжатую осоку выносила из луга на спине вязанкой для просушки. И так, мало по малу, готовила сено для коровы. Не один день так ходила на луг Нюра. Руки были все порезаны, пальцы ног сбиты о кочки, спина ныла.
Как-то под утро заболела голова, загорелись виски, пот, озноб, бессилие сковали руки, ноги, спину. А живот как будто опустился на колени и стал тяжёлым. Свекровь заворчала:
-Нет, зачем нам жать, мы лучше полежим, как-будто я не ходила беременной, уж с серпом и с тем не справилась.
Встать Нюра так и не смогла, жар такой был, что Василий, положив руку на лоб жене, словно обжегшись, отдёрнул руку и крикнул:
-Я побегу за фельдшером.
Позже, сидя на пороге, Василий рыдал горючими слезами, винил себя за то, что не уберег свою первую доченьку. Свекровь успокаивала, и для Василия её слова были острее той осоки:
-Ещё родит, оклемается и родит, может мальчика, слаба конечно, самой бы выжить, но ты не горюй, не мы распологаем, а сверху, хорош ныть, иди ужинать, да вставать тебе рано, сено надо на лошади привозить, все нарушилось, все планы, а Нюра полежит, отойдёт, да тоже через недельку поможет.
Василий сидел и думал, что вся жалость не в том, что невестке плохо телесно и душевно, а, что косить некому.
Но не угадала свекровь, не встала быстро сноха. Ребёнка нет, а молоко подошло и словно горячий утюг поставили на грудь, опять температура и опять боли, да такие, что как-будто все тело рвут горящими щипцами. Свекровь перетянула снохе грудь. Длинные полоски холста затянула туго вокруг груди и велела терпеть, молоко таким способом скорее перегорит.
Нюра хотела остаться одна и поплакать, поголосить по потере ребёнка, от боли, от своей беспомощности. Она смотрела на свекровь с обидой, чувствовала её крепкие, грубые руки и думала, что как только встану, как только сделаю первый шаг, то этот шаг будет к бабушке, так как не любят её здесь. Видеть никого не хотела, слышать наказы свекрови, думать, смотреть на их лица, отвечать- все это было для Нюры невыносимым. Василий бегал то на стройку, то на сенокос, оставляя дома одну лежащую жену. Нюра не пила, не ела. Постепенно молоко перегорела,температура спала, но горечь от потери дочки осталась в душе навсегда.
При любом случае свекровь косилась на сноху, и, когда видела, что ничего не тронуто из еды, могла спокойно сказать:
-Чтобы есть, надо аппетит нагулять работой.
Василий видел их отношения и как только накрыл крышу, поставил печь, застеклил окна, то, собрав пожитки, перешёл в новый дом с женой. Бабушка попозже отдала свою корову, десяток кур, поросеночка, и отец на подводе привёз харчей, муки, зерна и наказал:
-Сынок, не держи зла на мать, ведь она трехжильная, ей не дано чувство жалости, у неё на первом месте работа, и чтобы все горело в руках, такой она человек, а тебе она добра желает, вон сидит воет, а со мной не поехала.
Нюра через два года родила сына, потом через каждый год три дочки. Все у них ладилось с Василием, все трудности молча переносили. В гости нет, нет и придёт свекор с гостинцами, внуки нет, нет и побегут сами до деда.
Все было хорошо. Дети подрастали и по мере своих сил помогали по хозяйству. Нюра смотрела на богатую мебель в квартирах своих детей и вспоминала, как они с мужем спали на деревянной кровати, и казалось мягко, как радовались первым шторкам, какими красивыми казались первые половики, как вышивала картины цветов, и они казались такими яркими, как живые. Нюра вспомнила, как купили первый телевизор, сервант, диван, шкаф, трюмо.
