Как бы хорошо бабе Нюре ни жилось у дочки, но душа ей шептала «домой». Вот и комнату дочка предоставила для одной, и чистота кругом, и богато, но глядела в окно Нюра, а душа её просилась на свободу и билась в груди, как птица в клетке.
Каждое утро дочка спрашивала:
-Мамуль, а что тебе приготовить - молочного, мясного, рыбного супчика?
Так и хотелось Нюре ответить: «Звездюлей, чтобы до дома быстрее летела».
-Что себе, то и мне, отдельно не готовь. Да не ухаживай ты за мной, как за лежащей, я ещё весной огород поеду сажать, да в подвале корни георгинов лежат, посажу, да и твои любимые цветы «весёлые ребятки» посею, так что я не больная, а здоровая лодырюга приперлась к вам, гоните меня пока не поздно.
Обе начинали смеяться, дочь заливистым смехом, а Нюра с болью в душе.
Смейся-не смейся, а скоро весна, все думки были направлены к своей любимой хатке, к своей земле. Вот баба Нюра представляет, как выходит она на крылечко рано утром, ещё звезды не спрятались от рассвета, а уже из труб домов подруг гордо поднимаются столбы дыма, а вот и птички зачирикали, на своём языке поздоровалась, и как бы благославили на хороший радостный день. А вон Юрка корову погнал на выпас, ох и любитель он с коровой побродить с утра пораньше, Любка его все жаловалась, что каждый день мокрый приходит по самые уши, все по росе шляется с коровой, а вон Колька застучал молотком, все строит, перестраивает, достраивает, пока солнце не палит, на крыше уже сидит, а Манька уже за водой побежала, видать управилась, всю скотину напоила, полы подтерла и должна на проверку Нюркиного здоровья прибежать, заодно на невестку пожаловаться, сынка пожалеть, да внуков поругать.
Нюрка смотрела на дочь, а перед глазами своя улица, свои родные земляки. Какой тут может быть супчик, тут бы похлебать из печки разваристой похлебки, да с подругами из самовара чайку в прикуску с сахаром попить.
Бывало придут подруги на чаепитие из самовара, принесут конфет каких только никаких , булок сдобных, а глоток сделают, конфеты к небу прилипнут, сдоба комом в горле станет, плюнут и тянут руки к сахару, да свойскому поджаристому хлебушку. Нюрка смеялась и говорила:
-Ну что похвастались конфетами, булкам и на быстродействующих дрожжах, а тянете-то руки к вечному, к хорошему, к тому, что до смерти будет нам дорого.
Нюра стояла у окна и вспоминала, как она с мужем в новом доме первую ночь спали. Вместо стола перевернули большую бочку, вместо стульев каточки, штор не было, половиков тоже. Сиротой была, не помнила своих родителей, бабушка растила, а когда Василий посватался, несмотря на возраст, вытолкнула скорее замуж в зажиточный дом.
Василию сразу желанной стала, очень красивая, очень покорная, стеснительная. А вот мама его на крик кричала, возмущалась, грозилась на голую кочку выгнать сына с нежеланной невесткой. Но Василий упёрся как бык рогом, бесполезно, ни уговоры, ни стращания, ни слезы не пронимали.
Отец все ходил, кряхтел, но в душе доволен был сыном, и как-то нервы не выдержали, и дубовый стол перевернул, как рявкнул:
-Молчать всем, не на войну сына провожаешь, а на семейную жизнь. Ишь ты, слезами, руганью прокладываешь дорогу в жизнь, коль богатые- с нас для сироты не убудет, а если бедные, то голодовать вместе будем.
Снял с брюк ремень, помахал перед носом жены и велел баню топить, так как завтра свататься идти. Вот так и стали жить вместе. Но у Василия было ещё два брата, и ему по закону надо было отделяться от семьи отца. Немного пожив за одними харчями, получили надел и стали строить дом.
Был рукастым, сильным, ладным, работы не боялся, да и Анечка была настолько любима, что горы готов был свернуть. В отличие от свекрови Василий жалел жену, но время такое было послевоенное, тяжёлое, что себя жены не позволяли жалеть, плечо по своей силе всегда подставляли мужу. Муж все больше на стройке, а Анюта , будучи беременной, пошла в луг косить сено. Сенокос начинался поздно в конце лета, косили в лугу, или отаву.
