Жили у нас в Заречье по соседству две семьи. Макеевы да Ширяевы. Забор между их дворами стоял такой, что свет белый застилал - из глухих горбылей. Нина Макеева и Галина Ширяева враждовали так, что собаки по будкам прятались, когда они у колодца случайно сталкивались.
С чего началась та ссора - уж никто и не помнил. То ли куры чьи-то чужую грядку раскопали, то ли слово неосторожное у автолавки было брошено. Да только разрослось то зернышко обиды в дремучий лес. Идут, бывало, мимо сельпо, Галя голову отвернет, губы подожмет, а Нина в землю смотрит, только шаг прибавляет. А мужики их, Петр да Степан, люди тихие, работящие. Встретятся у околицы, покурят молча, вздохнут тяжело и разойдутся. Никто из них бабьих войн не поддерживал, но и поперек слова не говорил - себе дороже.
И вот, дорогие мои, пошли их дети в первый класс. Ванька Макеев - мальчонка серьезный, вихры светлые во все стороны торчат, и Танюшка Ширяева - худенькая, как веточка ивы, с огромными карими глазами. Наша учительница, Анна Васильевна, не зная про соседские войны, посадила их за одну парту.
Батюшки, что ж тут началось-то! Нина ко мне прибежала, за сердце хватается, пузырек с валерьянкой ищет. Галя у школьного крыльца стояла, места себе не находила. Пытались они детей рассадить, да Анна Васильевна у нас строгая была, как отрезала: «В школе все равны, сидеть будут там, где велено».
Дети поначалу сторонились друг дружки. Ванька на свой край парты жмется, Танюшка свои тетрадки от него ладошками закрывает. Дома-то им, небось, строго-настрого наказали не водиться с «этими». Но детская душа, она же как весенний росток - к солнцу тянется, сквозь любые камни пробьется.
Сначала Ванька ей карандаш сломанный поточил. Потом Танюшка с ним яблоком поделилась, что мать в ранец положила. А к весне смотрю - идут из школы вместе, по лужам сапогами резиновыми шлепают, и Ванька Танюшкин портфель тащит.
Матери бушевали, конечно. Нина во дворе так тазами гремела, что на другом конце села слышно было, а Галина дочку в дом загоняла, стоило Ваньке у калитки показаться. Да только запретный плод сладок.
Годы летели, словно листья осенние по ветру. Вытянулся Иван, плечи расправил. Танюшка расцвела, коса толстая, румянец во всю щеку. И вот как-то летним вечером иду я с вызова, смеркается уже. Прохожу мимо старой ивы у реки, а там они стоят. Ванька ее руки в своих держит, большущих, а смотрит так, что у меня самой слезы на глаза навернулись.
Эх, молодость… Первая любовь, чистая, как родниковая вода.
Матери, конечно, всё видели. Деревня ведь у нас как на ладони, тут иголку в стоге сена не спрячешь, не то что любовь. Нина ходила черная от злости, Галя плакала, всё причитала, что не отдаст дочь в «ту» семью. А мужики всё так же курили за сараями, только теперь, бывало, Степан Петру спички протянет, и похлопают друг друга по плечу незаметно.
А потом пришла осень. Холодная, дождливая. Принесли Ивану повестку.
Ох, и тяжелый был день. Провожали его всем селом у околицы, ждали рейсовый ПАЗик, чтоб до военкомата доехать. Иван стоял стриженый, растерянный немного. Нина на груди у него плачет, Петр в сторонке кулаком глаза трет. А Танюшка стояла поодаль, у старого колодца, и смотрела на него так, будто душу свою с ним отправляла. Галя ее за рукав дергала, домой увести пыталась, да девочка словно приросла к земле.
Как автобус тронулся, Иван в окно высунулся и крикнул, перекрывая гул мотора:
- Жди, Танюшка! Вернусь!
И тут, поверите ли, Нина на Таню посмотрела. Впервые за столько лет не с ненавистью, а с какой-то бабьей, горькой тоской. Потому что поняла: одной им теперь беды хлебать, одним ожиданием жить.
Потянулись долгие месяцы. Танюшка ко мне в медпункт часто забегала. Сядет на кушетку и вздыхает.
- Семеновна, - шепчет, - от него уже три недели весточки нет. Вдруг случилось что?
А я ей чайку налью, по руке поглажу, пальцы у нее холодные, как ледышки.
- Жди, милая, - говорю. - Почта у нас не птица, быстро не летает. Напишет твой сокол.
