Был в моей педагогической практике такой случай. В мою группу ходил мальчик Коля. Родился малыш с кучей патологий: задержка развития, с сердечком проблемы и вдобавок ко всему – заячья губа с расщелиной нёба.
До четырёх лет вообще было непонятно, что он говорит, к шести годам после многочисленных занятий со специалистами речь более-менее наладилась. Говорил, конечно, сильно в нос и с горловыми интонациями, но уже было понятно, что именно он произносит.
Тут и Восьмое марта подоспело, последний, выпускной год. И решили мы дать одно из стихотворений Коле – пусть расскажет, а то он стеснялся своей речи, да и губы со шрамом тоже. Конечно, мы понимали, на какой риск идём и какому стрессу подвергаем мальчика. Но ведь в тепличных условиях человека не вырастишь, ему обязательно надо это сделать, чтобы поверить в себя, доказать, что он такой же, как все.
Тем более что сам он этого очень хотел: когда ребята рассказывали стихотворения – повторял за ними, шевеля губами.
Коле достался отрывок стихотворения про мам. Его мама очень обрадовалась, что сыну дали учить стих, – она на это и не надеялась. Коля тоже думал, что ему вряд ли доверят, ведь он отличался от других детей.
В общем, они оба очень-очень старались – каждый день повторяли отрывок по нескольку раз: и перед зеркалом, и друг перед другом, и тихо-громко, и перед родными, и наперегонки.
И вот, наконец, праздник. Подошла Колина очередь читать стихотворение. Мальчуган был очень напуган, но выступать не отказался. Сказал, что будет читать для мамы, и только для неё, для того и выучил.
Выходит Колюня, нарядный такой, в костюме с бабочкой, встаёт и начинает читать. Хорошо, чётко так начал. А потом то ли устал, то ли испугался чего-то, стал запинаться. Добрался до строчек:
С лесенки ответил Вова: – Мама – лётчик? Что ж такого? Вот у Коли, например, Мама – … (тут он напрягся, вспоминая сложное слово) Мама – …кон-ди-ци-о-нер!
В зале раздались смешки. Коля покраснел, опустил голову, засунул руки в карманы, надулся, но продолжал читать:
А у Толи и у Веры Мамы – …
– Кондиционеры! – раздался чей-то задорный крик с задних рядов зрительского сектора. И тут люди не сдержались, начали смеяться в полный голос.
Коля повернулся и убежал. Я поймала его у лестницы. Он стоял, уткнувшись в стену, и вытирал рукавом сердитые слёзы. Я наклонилась к красному ушку и сказала, что тот человек был не прав – пошутил, но глупо. И спросила у Коли, хочет ли он попробовать ещё раз прочитать стихотворение, для мамы и для меня.
На этот раз со словом «милиционер». А если что – я подскажу. Он сопел и мотал головой. Потом подумал и сказал, что хочет – для мамы, но боится. Я пообещала, что буду стоять рядом, держать его за руку и сразу подскажу, если что не так.
Колюня согласился. Я отдала мальчугана подбежавшей нянечке, чтобы вытерла ему заплаканную мордашку, и вернулась в зал. Дождавшись окончания очередного номера, вышла к родителям.
Если честно, у меня тряслись поджилки, но я попросила слова. До сих пор помню эту речь, хотя прошло уже много лет.
– Коле шесть лет, – сказала я. – И большую часть своей маленькой жизни он провёл в больницах и санаториях. У него операций было больше, чем дней рождения. Он очень долго не мог разговаривать, но в этом году, наконец, научился внятно говорить, набрался смелости, чтобы выйти и перед всеми вами прочесть стихотворение. И он хочет его прочесть, но только для мамы, только ей одной. Пожалуйста, помогите ему – выслушайте его. Ему очень сложно и страшно.
Зал молчал. Я вывела Колю из-за занавеса, он упирался и смотрел в пол. Смешной такой мальчуган – маленький, коренастый, с оттопыренной нижней губёшкой. Заплаканный, но упорный парнишка стоял и молчал.
– Коля, давай! – закричала его мама.
– Давай, Коля! – крикнул тот же задорный голос с заднего ряда. Я присела рядом с мальчиком и взяла его руку.
