— Нам квартиру кто расширит? — вдруг глухо сказал Николай. — У нас двушка. Мать моя ещё приходит. Денег — сам знаешь. Я на заводе, ты в библиотеке… Это же не кота подобрать.
— Я знаю, — быстро сказала Ася. — Я всё знаю. Я не давлю. Просто… просто подумай.
Он молчал.
А потом вдруг спросил:
— А имя кто дал?
— Медсёстры. Пока документы оформляли. Ванечка и Ванечка.
— Иван Николаевич, значит, — машинально буркнул он.
И тут же замер.
Ася подняла на него глаза.
И оба всё поняли раньше, чем кто-то успел что-то сказать.
— Коля…
— Не начинай пока, — быстро перебил он и тяжело выдохнул. — Не начинай, Ась. Дай подумать.
Думал он недолго.
Вернее, ему казалось, что долго. Всю ночь ворочался. Курил на кухне. Ходил к окну. Лежал, глядя в потолок.
А под утро вдруг вспомнил одну вещь, про которую не думал много лет.
Ему было семь.
Отец тогда сильно пил после сокращения. Мать работала в две смены. И однажды зимой Николай потерялся — засмотрелся на витрину с игрушечными поездами и отстал от матери.
Он помнил тот ужас.
Чужие люди. Огромный город. Темнота. Снег. И чувство, что ты никому не нужен.
Его тогда привёл домой какой-то старик в ватнике. Просто взял за руку и не бросил.
Николай до сих пор помнил тепло этой огромной шершавой ладони.
Утром он снова пришёл в роддом.
Ася сидела на кровати бледная, невыспавшаяся. Сразу поняла всё по его лицу — и замерла.
— Только давай без этих твоих слёз, — предупредил он с порога хрипло. — А то я сейчас сам зареву к чёртовой матери.
Она закрыла рот ладонью.
— Значит так, — продолжил Николай, снимая шапку. — Если берём — то навсегда. Без «ой, не справимся». Без истерик потом. Я чужих детей брать не умею. Значит, будет свой. Поняла?
Ася уже плакала.
Тихо. Счастливо.
— И ещё, — буркнул он, подходя к кювету. — Если он вырастет и окажется футболистом — это всё, конечно, хорошо… но на завод я его всё равно сначала свожу.
— Господи, Коля…
Он осторожно взял мальчика на руки.
Первый раз.
Неловко, страшно — будто ему вручили не ребёнка, а что-то хрупкое, от чего теперь зависит вся его жизнь.
Ванечка завозился, сморщил нос… и вдруг крепко ухватил Николая за палец.
Мужчина замер.
Маленькие пальцы были горячими. Живыми.
И в этот момент Николай вдруг понял одну простую вещь — никакой он уже не чужой.
Совсем.
Через восемнадцать лет Иван Николаевич Белов стоял на сцене городского Дома культуры в чёрном выпускном костюме и держал в руках золотую медаль.
Высокий. Курносый. Серьёзный.
Копия Николая.
— Пап, ты чего? — тихо спросила рядом дочь, заметив, как отец вдруг отвернулся и быстро провёл ладонью по глазам.
Николай кашлянул.
— Пыль попала.
— В актовом зале?
— Очень пыльный зал, — сурово ответил он.
А потом снова посмотрел на сына.
И вдруг вспомнил январское утро, белую палату, снег за окном и крошечного мальчика из мусоропровода, которого когда-то назвали «ничей».
Николай медленно покачал головой.
Нет.
Ошиблись тогда медсёстры.
Не ничей.
Его.
