— Как получится, — повторил он.
Помолчали. В коридоре кто-то прошёл в мягких тапках, звякнул поднос, хлопнула дверь.
Ася заговорила снова — тихо, осторожно, словно нащупывала дорогу в темноте:
— Коль, а Коль. Мы тут с мамашками поговорили вчера вечером. Долго говорили. — Пауза. — Ты же всегда хотел сына. Всегда говорил — сына хочу, Николая-младшего…
Он обернулся.
И сразу всё понял.
Знал он этот взгляд. Двадцать лет знал, с той самой осени, когда она пришла к ним во двор — тоненькая, с косами, с портфелем, — и он, шестнадцатилетний дурак, немедленно споткнулся об собственные ноги. С тех пор и знал этот взгляд. Когда она так смотрела — этими глазами, в которых всё сразу: и просьба, и нежность, и такая тихая, беззащитная надежда, что хоть стены ломай, — он не мог отказать. Никогда. Ни единого раза в жизни.
Из-за этого взгляда они купили диван, который потом три часа вчетвером затаскивали в квартиру и который всё равно не вписался в прихожую. Из-за этого взгляда он согласился провести отпуск у её тётки в Пскове вместо Крыма, куда собирался три года. Из-за этого взгляда у него дома третий год жил рыжий кот Персик, которого якобы приютили на две недели.
Но тут было другое. Тут был живой человек. Три дня от роду.
— Ась, — сказал он осторожно. — Ты это брось.
Она опустила голову к малышу.
Плечи её дрогнули.
— Ась, ну, не плачь, — заторопился он, чувствуя, как почва уходит из-под ног. — Его усыновят, обязательно найдутся люди… Хороший же мальчик, здоровый, молодые какие-нибудь пары…
Плечи тряслись сильнее.
— Ась. Ну Ася. Ну послушай, это же серьёзное дело, это не…
— Ты не понимаешь, — всхлипнула она.
— Чего не понимаю?
— Ты не знаешь.
— Чего не знаю, Ась? Скажи мне.
Она долго молчала. Малыш на её руках посапывал, причмокивал, жил свою маленькую, только начавшуюся жизнь. Ася смотрела в его лицо. И Николай видел — она собирается с духом. Что-то в ней собирается, что-то копилось всё это время, и сейчас выйдет.
— Врач мне сказал, — произнесла она наконец, не поднимая головы. Голос был совсем тихий, почти неслышный. — что детей больше я не смогу иметь. После родов осложнение, Коль. Он сказал, что у меня больше… что детей больше не будет.
Тишина.
Николай не сразу понял. А потом понял — и просто сел на стул у стены. Ноги сами согнулись, и он сел, и некоторое время просто смотрел в пол — в линолеум больничный, серый, затёртый многими ногами.
Он сидел молча так долго, что Ася уже перестала плакать. Только смотрела на него исподлобья — тревожно, виновато, будто это она была виновата в словах врача, в этой палате, в январе за окном.
Николай медленно потёр ладонями лицо.
— То есть… всё? — хрипло спросил он. — Совсем?
Она кивнула.
— Они ещё будут обследовать, но… врач сказал — шанс мизерный. Почти никакой.
Он встал, прошёлся по палате. Тесно ему стало. Душно. Всё внутри будто не помещалось в человеке.
Дочь. Последний ребёнок. И этот мальчишка в больничной кювете, которого вытащили из мусоропровода.
Николай снова подошёл к нему.
Мальчик спал. Спокойно. Доверчиво.
«Как получится», — вспомнил Николай слова жены.
Он вдруг очень ясно представил это «как получится». Казённые стены. Воспитательницы на сменах. Чужие руки. Чужие лица. Детский дом, где никто не знает, что он любит спать на правом боку и смешно морщит нос во сне.
И ещё представил другое.
Себя — лет через десять.
Как он сидит на кухне после смены, пьёт чай, а где-то в голове всё время свербит мысль: был мальчишка. Маленький. Живой. Свой — не свой, а всё равно… был. И он тогда отвернулся.
От этой мысли стало не по себе.
— Коль, — осторожно позвала Ася. — Ты только не сердись на меня. Я просто… я как его увидела… не смогла. Понимаешь? Не смогла.
Он обернулся резко:
— Да на кого я сержусь-то?
Голос вышел грубее, чем хотел.
Девочка у неё на руках вздрогнула и запищала.
— Тихо-тихо-тихо… — сразу зашептала Ася.
Николай выругался себе под нос и отошёл к окну.
За стеклом дворник лениво сгребал снег. Медленно, без злости. Январь жил своей жизнью.
