К концу июля Олю было не узнать. Щечки округлились, румянец налился, на носу веснушки высыпали, как золотые монетки. Глаза блестят, смех по всему двору колокольчиком рассыпается. От земли, от парного молока, от бабушкиных пирогов набралась она силы.
И вот, пришел август. Лето к закату клонится, вечера прохладные стали. Приехали Марина с Дмитрием дочку забирать.
Вышли они из машины. Выглядят всё так же устало. Дмитрий воротник рубашки расстегивает, шею трет. Марина всё в экран телефона смотрит. А Олечка как увидела их - в крик. Да не просто в крик, а в слезы горючие! Бросилась к старой яблоне, обхватила шершавый ствол ручонками, прижалась всем телом.
- Не поеду! - кричит. - Не хочу! Тут деда, тут баба, тут Филя мой! Не поеду!
Марина побледнела, бросилась к дочке.
- Оленька, ну что ты выдумываешь? Нам же домой пора.
А девочка ни в какую. Филя рядом встал, шерсть на загривке дыбом, рычит тихонько. Защищает свою маленькую хозяйку от беды.
Дмитрий насупился, почернел весь, как туча перед грозой.
- Это что еще за концерты? - строго говорит. - Собирай вещи, Марина. Разбаловали вы её тут, Матвей Ильич.
Матвей потемнел весь.
- Ты, Дима, не кипятись. Ребенок душой чует, где ему хорошо. Вы оба вымотались. Задерганные все, на часы каждую минуту смотрите. Оставьте её пока.
Стоят самые родные люди, а между ними - пропасть. Марина кричит, Оля плачет, мужики насупились, как сычи.
Дмитрий смотрел на дочку. Он увидел, как она прячется за Филю. Видел какая дочь стала живая, настоящая, румяная. Увидел этот двор, залитый закатным солнцем, услышал тишину эту нашу, которую только стрекотание кузнечиков нарушает. Вздохнул он тяжело. Плечи опустились.
- Ладно, - говорит глухо. - Оставим пока. Пусть побудет еще. Мы на выходные приезжать будем.
С того дня всё и начало меняться.
Приезжали они каждую субботу. Сначала всё как не в своей тарелке были. Дмитрий всё по двору маялся, не знал, куда руки деть. Марина то и дело за телефон хваталась. А тишина-то наша, знаете, она ведь как лекарь. Когда бежать никуда не надо, человек вдруг сам себя слышать начинает. Вся эта накопившаяся усталость, всё вечное напряжение - оно потихоньку отпускает, словно тугая пружина внутри разматывается.
Позже Марина признавалась, что они уже не первый год думали бросить город. Устали. Дмитрий на работе сутками пропадал, а толку - одна нервотрепка.
Как-то в сентябре зарядили дожди. Дорогу размыло. Зашла я к Катерине мази принести. Открываю дверь на летнюю кухню, а там картина маслом.
Сидит Дмитрий, в старом Матвеевом свитере колючем, и старательно так, неумело, чистит грибы, которые они с Матвеем поутру в лесу собрали. Руки у него уже не белые, а в царапинах, пальцы от маслят почернели. А лицо... Лицо спокойное-спокойное.
- Знаете, Валентина Семёновна, - говорит он мне, не поднимая головы, - я ведь только тут спать начал нормально. Без снотворных.
А Марина с Катериной у печки хлопочут. Марина смеется, мукой щека испачкана. Оля рядом крутится, тесто месит. И такая от них теплота идет, что хоть руки грей. Поняли они, что там они просто существовали, а здесь - зажили.
К зиме дело подошло. Снегу в тот год навалило - страсть! Сугробы выше заборов намело. Приехали молодые на выходные, а в воскресенье пурга поднялась. Дорогу так перемело, что ни проехать, ни пройти. Застряли они в Заречье. И, верите ли, никто не расстроился.
Вечером сидели мы все у них в избе. Печка трещит, дрова жаром пышут. На столе самовар пузатый, сушки, варенье вишневое. Ходики на стене тикают: тик-так, тик-так... Оля на ковре с Филей возится. Матвей валенки подшивает. А Дмитрий сидит, смотрит на огонь и вдруг говорит:
- Матвей Ильич... Катерина Ивановна. А что, если мы... насовсем останемся?
Марина так и ахнула, чашку чуть не выронила.
- Дима... ты серьезно?
- Серьезно, Марин. Я тут с мужиками на пилораме говорил. Им толковые люди нужны. А ты... ты же всегда хотела цветы разводить. Участок вон какой огромный.
