ДЕРЕВЕНСКОЕ ЛЕТО
Жили у нас у старой черемухи, там, где речка делает крутой изгиб, Катерина с Матвеем. Крепкие такие старики, понимали друг друга с полуслова. Дом у них - загляденье. Во дворе яблони старые, ветвями чуть не до земли клонятся, словно поклоны бьют. Хозяйство справное: коза Зорька, куры-несушки, да пес Филя - лохматый, огромный, помесь овчарки с дворовой породой. Глаза у Фили умные, желтые, смотрит так, что прямо в душу заглядывает.
И была у них дочка, Марина. Выросла, упорхнула из родительского гнезда в чужие края, к большой жизни. Там выучилась, замуж за Дмитрия вышла, дочку Олечку родила. И всё бы хорошо, да только стали наши Катерина с Матвеем сохнуть от тоски.
Приду, бывало, к Катерине давление мерить. Сидит она на крылечке, руки на коленях сложит, комкает краешек старенького передника и смотрит вдаль, на пыльную дорогу.
- Что, Катюш, не едут? - спрашиваю тихонько, присаживаясь рядом.
- Не едут, Семёновна, - вздыхает тяжело, и глаза на мокром месте. - Занятые они. Работают с утра до ночи. Димка всё копейку зашибает, Маринка тоже в делах с головой. Говорят, некогда им в нашу глушь выбираться.
Матвей же, мужик гордый, виду не показывает. Но как тоска накатит - пойдет к поленнице и давай топором махать. Рубит так, что щепки до самых ворот летят. Злится на зятя, на дочку, а сказать не может - гордость не велит.
И вот, помню, июнь выдался жаркий, душный. Стою я палисаднике, цветы пропалываю. Слышу - гудит мотор. Смотрю, пыль столбом по дороге. Останавливается у их калитки машина, выходят Марина с Дмитрием. И с ними девчушка, лет пяти. Олечка.
Худенькая, бледная, как росточек, которому солнца не хватило. Стоит, за материну юбку ручонкой вцепилась, глазенки испуганные. А родители - усталые, лица на них нет. Суетятся, руками размахивают, говорят быстро-быстро.
- Мам, пап, вы уж выручайте! - тараторит Марина, а сама всё на часы на руке поглядывает. - У нас завал полнейший. Работы невпроворот, каждый день расписан. Ольку девать некуда. Пусть она у вас месяцок побудет, а? Мы продуктов привезли, денег оставим на всё, что нужно. Нам обратно ехать пора, горим прямо!
Матвей насупился, руки на широкой груди скрестил. Смотрит на зятя исподлобья.
- Что ж мы, родной внучке куска хлеба не найдем? - буркнул он густым басом. - Оставляйте.
Поцеловали они дочку на бегу, в щечки чмокнули, в машину прыгнули - и только их и видели. Оля стоит на крылечке, губенки дрожат, по бледным щекам слезы катятся. А Филя подошел, носом своим мокрым ей в ладошку тычется, скулит тихонько, словно говорит: «Не плачь, маленькая, мы тебя в обиду не дадим».
Ох, и тяжелые были первые дни. Девчушка всё плакала, есть отказывалась. Я к ним часто забегала - то гематогенку принесу, то просто рядышком посижу, сказку про лесного зайца расскажу.
- Ничего, Семёновна, - говорила мне Катерина, гладя внучку по светлым волосикам, пока та спала. - Земля-матушка вылечит.
И правда, милые мои. Словно чудо какое-то стало происходить. Деревня - она ведь живая, она фальши не терпит, а искренность сразу чует.
Стала Олечка потихоньку оттаивать. Утром, только солнышко за верхушки сосен зацепится, она уже на ногах. Бежит за Матвеем в сарай, тапочками хлопает.
- Деда, а Зорьке сена надо? - звенит её голосочек.
- Надо, стрекоза, надо, - смеется Матвей, и морщинки у его глаз так и лучатся счастьем.
Дед ей маленькие грабельки смастерил. Она с ним по двору ходит, важная такая. То курам зерна сыпанет, то яички теплые у куриц достанет, несет бережно, двумя ручками, как драгоценность какую. Пальчики-то тонкие, а сколько в них заботы появилось!
А с Филей у них и вовсе любовь случилась. Пес страшный с виду, а рядом с ней - как теленок. Она ему из репьев короны плетет, на лохматую голову напяливает, а он язык вывалит и терпит. Только хвостом по земле: тух-тух-тух. На речку с ней, за калитку с ней. Спать ляжет девчушка - он у кровати ложится, охраняет.
