Рядом стояла миска, старая кастрюля с водой, тряпка и картонка. У собаки была разбита нижняя челюсть или давно неправильно срослась — рот закрывался криво. Жевать ей было трудно. Я присел, посмотрел аккуратно. Да, старая травма. И зубы почти в ноль.
Михаил Степанович стоял рядом и мял шапку, в которой лежали два тёплых яйца.
— На трассе её зацепило, — сказал он тихо. — Ещё в апреле. Все думали, сдохнет. А она доползла сюда. Я сначала хлеб в молоке носил. Потом понял — тяжело ей. Яйцо она глотает. Мягко.
Он говорил не оправдываясь. Он говорил, как человек, который уже месяц живёт с этим один и устал быть единственным свидетелем чужой боли.
— Почему не попросили? — спросил я.
Он усмехнулся, и от этой усмешки мне стало ещё хуже.
— У кого? У Лидии? Она бы весь посёлок подняла: «Михаил опять развёл у себя зоопарк». У дочери? Она мне и так каждый разговор говорит: папа, продавай дачу, поедешь в город, хватит ерундой страдать. А я тут не ерундой страдаю, Пётр. Я тут… — он поискал слово и не нашёл. — Я тут хоть кому-то нужен.
Вот это было сказано без театра. Спокойно. И именно поэтому больно.
Я осмотрел собаку как смог на месте. Сильного воспаления уже не было, но она была худая, обезвоженная и очень осторожная — как все существа, которых слишком часто гнали.
— Ей бы в тепло, — сказал я. — И корм помягче, и воду почаще. Я сегодня вечером привезу всё, что нужно.
— Я заплачу.
— Михаил Степанович, перестаньте.
— Нет, — упрямо сказал он. — За неё — заплачу. Не хочу, чтобы как подачка.
И вот тут я окончательно понял, почему он воровал яйца. Не от жадности. Не от бедности даже. От невозможности просить. Есть люди, которым легче ночью украсть два яйца, чем днём сказать: «Мне надо». Потому что после определённого возраста унижает не отказ. Унижает сама формулировка.
Мы вышли из теплицы как раз в тот момент, когда на дорожке появились Лидия Петровна, Антон и Ирина. Конечно, они нас увидели. Конечно, пошли следом. На даче тайна живёт ровно до первого скрипа калитки.
— Так я и знала! — начала Лидия Петровна ещё с порога. — Михаил! Да вам не стыдно?
Он выпрямился, прижал шапку к боку и вдруг стал очень маленьким. Не ростом — человеком. Так иногда бывает: стоит взрослый, а видно в нём мальчишку, которого сейчас будут ругать при всех.
— Стоп, — сказал я.
Они зашли внутрь, увидели собаку — и крик у Лидии Петровны как-то сразу осел.
— Господи… — только и сказала она.
Антон тоже притих. Даже люди, которые любят камеры и виноватых, замолкают, когда перед ними лежит чужая беда без малейшего пафоса.
— Он для неё брал, — сказал я. — И не потому, что ему ваши яйца понадобились. А потому, что она другой еды не ест.
— Так сказал бы, — пробормотал Николай Иваныч, который подошёл последним.
Михаил Степанович посмотрел на него устало.
— Чтобы что? Чтобы вы все жалели? Я не за жалостью сюда хожу.
Лидия Петровна ещё минуту молчала. Потом вдруг села на перевёрнутое ведро и сказала тихо, без своих обычных раскатов:
— Дурак вы, Михаил. И мы, выходит, тоже.
Самое удивительное в людях не то, как быстро они готовы обвинить. А то, как неловко им потом быть нормальными. Все стояли, переминались, отводили глаза. Как будто собака в теплице вдруг включила свет не только над собой, но и над каждым.
И тут со стороны дорожки донёсся голос:
— Ну что, хорька поймали?
Это был Семён Палыч. Тот самый сосед, которого уже мысленно успели посадить, повесить и лишить права подхода к куриным продуктам. Он заглянул внутрь, увидел всю картину, почесал щёку и сказал:
— А-а. Понятно.
Постоял секунду и ушёл. Я даже подумал — обиделся. Но через десять минут он вернулся с пакетом.
— Вот, — буркнул он, не глядя ни на кого. — У меня жена в городе собаке паштет брала, когда та после операции была. Этот мягкий. И миска лишняя есть. И не смотрите так, я не добрый, у меня просто валялось.
