Честно говоря, меня в этой истории больше всего смутила не пропажа. А ритм. По два-три яйца. Всегда утром. Всегда самые свежие. Никто не трогал вчерашние, те, что Лидия Петровна откладывала в сторону «на выпечку». Исчезали тёплые, только что снесённые. Значит, брали почти сразу.
— А собака? — спросил я.
— Шарик? — удивился Николай Иваныч. — Да спит он, как пенсионер после «Вестей».
Шарик действительно лежал под лавкой с такой философской мордой, будто давно уже всё понял про этот мир и решил в нём не участвовать. Но когда я присел рядом, он открыл один глаз и лениво посмотрел в сторону старой теплицы за участком. Не на забор, не на калитку, не на дорогу. На теплицу.
Это я запомнил.
Поужинал я у них тут же — потому что на даче если ты зашёл «на пять минут», то уйдёшь либо сытый, либо обиженный. За столом, разумеется, обсуждали преступление века.
— Я бы на его месте тоже не удивилась, — сказала Ирина про Сёмку. — У него всё время кто-то виноват. То государство, то бывшая жена, то давление. Таким людям чужое брать легко.
— А может, не он, — тихо сказал Николай Иваныч.
— А кто? — хором повернулись к нему все.
Он пожал плечами и снова замолчал. Так молчат мужчины, которые всю жизнь живут между громкими женщинами и знают: умнее переждать.
Ночевать я не собирался, но попросил старый плед и сел в предбаннике. Сказал, что посмотрю утро. Лидия Петровна даже обрадовалась. Люди очень любят, когда расследование происходит у них буквально на глазах. Это даёт ощущение важности момента. Словно не яйца пропали, а сюжет появился.
На рассвете дача выглядит честнее. Днём всё ещё притворяется: вот грядки, вот шашлык, вот отдых, вот семейное счастье в шлёпанцах. А утром вылезает правда. Кто рано встаёт не потому, что бодр, а потому что спина. Кто идёт к туалету, держась за стену. Кто уже пьёт таблетки. Кто тихо курит за баней, чтобы не видела жена.
Я сидел тихо, слушал, как просыпаются птицы, как по железной крыше капает вчерашняя роса, и в какой-то момент увидел фигуру.
Не от калитки. Не с улицы.
Со стороны заброшенного участка, где старая теплица стояла, как пенсионерская мечта о лучших временах: вся в трещинах, в поликарбонате с дыркой, внутри — прошлогодние стебли и ржавое ведро.
Фигура двигалась осторожно, по привычке. Не воришка, который боится. А человек, который не хочет никого будить.
Он подошёл к курятнику, открыл дверцу так уверенно, будто делал это не впервые, сунул руку в гнездо, подождал, переложил что-то в старую вязаную шапку и так же тихо пошёл обратно.
Я встал и пошёл за ним.
Человек обернулся уже у самой теплицы — и я узнал Михаила Степановича. Не соседа впрямую, а местного дачного старожила с крайнего ряда. Худой, длинный, с лицом, будто его вырезали из сухой коры. После смерти жены он как-то быстро ссохся. Стал ходить тише, смотреть в землю, разговаривать коротко. Из тех стариков, которых все знают в лицо, но никто уже не знает, как у них дела.
Увидев меня, он побледнел так, будто я застал его не с яйцами, а с государственным преступлением.
— Я… — сказал он. — Я потом отдам.
И вот тут мне стало нехорошо не за яйца. За него.
Потому что когда взрослый, старый человек говорит «я потом отдам» таким голосом, там обычно не про жадность. Там про стыд. А стыд — штука куда тяжелее любого мешка с картошкой.
— Давайте сначала посмотрим, кому вы их носите, — сказал я.
Он дёрнулся.
— Не надо.
— Надо.
Мы вошли в теплицу. И там, в самом углу, за досками и старой дверцей от шкафа, лежала собака.
Небольшая, рыжеватая, уже немолодая. Не дачная красавица и не породистая мечта. Обычная дворняга, каких у нас полно: с умными глазами, с подранным ухом, с жизнью на морде. Она даже не зарычала, только подняла голову и опять положила — видно было, что сил мало.
