У дачных посёлков, если честно, есть свои валюты. Не рубль, не доллар и даже не евро, которым так любят пугать по телевизору. Настоящая дачная валюта — это ведро клубники, лишняя рассада помидоров и свежие яйца. Причём яйца стоят где-то между «спасибо» и «я тебе этого не забуду».
Поэтому когда у Лидии Петровны начали пропадать яйца, тревога в её голосе была такая, будто у неё из сарая выносили не куриное хозяйство, а семейную честь.
— Пётр, ты ж по животным, — сказала она мне в трубку с тем придыханием, с каким обычно сообщают либо про инфаркт, либо про сбежавшего жениха. — Приезжай. У меня на даче что-то творится. То ли хорёк, то ли люди уже совсем совесть потеряли.
С хорьком, конечно, звучало даже романтичнее. В дачных посёлках люди любят, когда зло пушистое, ловкое и с глазками-бусинками. С таким злом хотя бы понятно, как бороться: ругаться, ставить сетки, рассказывать соседям страшилки. А вот когда зло человеческое, да ещё рядом, через забор, с которым ты десять лет делил шланг и соль, — это уже неприятно. Это уже не хорёк. Это уже жизнь.
Я приехал к ним ближе к вечеру. Май стоял тот самый — не московский, нарядный, а настоящий дачный: с запахом сырой доски, дыма, мокрой земли и старых ковриков, которые снова вынесли сушиться на забор, будто у них тоже сезон.
Лидия Петровна встретила меня у калитки в таком виде, будто готовилась не к разговору, а к суду. Платок набекрень, руки в муке, глаза горят.
— Вон, — сказала она, даже не поздоровавшись, — посмотри сам. Было вчера девять. Сегодня утром — шесть. И так уже четвёртый день. По три, по два, по одному. Будто кто издевается.
Во дворе уже сидел их семейный штаб. Муж Николай Иваныч, похожий на человека, которого жизнь приучила ко всему, кроме громких разговоров. Дочь Ирина — сухая, подтянутая, с лицом женщины, которая всё давно поняла про людей и удовольствия уже не ждёт. И зять Антон, из тех мужчин, которые при любой ситуации первым делом говорят: «Надо поставить камеру».
— Я сразу сказал: это Сёмка, — хмуро сообщил Антон, едва я вошёл. — Кто ещё? У него и так глаз бегает.
— У тебя у самого он бегает, когда выпьешь, — отрезала Ирина.
— А хорёк? — спросил я.
— Да какой хорёк! — всплеснула руками Лидия Петровна. — Если хорёк, он бы кур передушил. Я читала.
Вот тут она была права. Хорёк — не бухгалтер. Он не работает поштучно и не ведёт аккуратный учёт. Если уж зашёл в курятник, там потом картина, как после плохого развода: перья, паника, кровавые обиды и никакой дипломатии.
А здесь куры ходили себе вполне спокойно. Не весёлые, конечно — у кур вообще редко бывает вид людей, которым удался отпуск, — но без истерики. Перья на месте, следов драки нет, сетка целая. Гнёзда аккуратные. Просто яиц меньше.
— Сёмка вчера мимо проходил, — с удовольствием добавила Лидия Петровна. — Я ещё смотрю: чего это он к забору прижался?
Я знал этого Сёмку. Семён Палыч, сосед через два участка. Мужик с репутацией человека, которому всегда что-то нужно от жизни, но она ему выдает не то. Не злой, не святой, выпить может, сказать лишнее может, но до мелкого воровства я бы его всё-таки не записал. Хотя на даче репутацию человеку лепят быстрее, чем сырники из творога. Один раз утащил чужой таз двадцать лет назад — и всё, до конца дней будешь «тот, который с тазом».
Я осмотрел курятник, пол, гнёзда, щели, забор. Куры посматривали на меня с тем осуждением, с каким обычно смотрят женщины в очереди, если мужчина зашёл не в то окно.
— Предатор это не делал, — сказал я. — Слишком чисто. И если бы человек шёл воровать, он бы забрал больше. Тут кто-то берёт ровно столько, сколько нужно.
— Да как это не человек? — вскинулась Ирина. — Яйца же исчезают, не испаряются.
— Я не сказал, что не человек. Я сказал — не вор в привычном смысле.
— А в каком ещё? — буркнул Антон. — Интеллигентный?
Я пожал плечами.
