Он тяжело поднял свою большую, шершавую руку и коснулся руки Галины.
- Галя... - голос его дрожал, но был таким глубоким, что у меня мурашки по спине побежали. - Галя, ты прости меня.
- За что, Илья? - она в слезы, гладит его по руке. - Молчи, тебе нельзя говорить!
- Нет, скажу... Раз помираю, скажу. Я ведь, Галя... Я ведь как тебя увидел в первый раз с ведром у колодца... у меня всё нутро перевернулось. Я всю жизнь думал, что я пень трухлявый, что отцвел давно. А ты прошла, платком махнула, и я дышать забыл. Дурак я старый, знаю, что не пара тебе... Куда мне со свиным рылом да в калашный ряд. Но ты не думай... ты не думай, что я из-за мамкиных слов на тебя смотрел. Я сам... влюбился в тебя... Галь...
Он откинулся на поленницу и закрыл глаза. По щеке, по заросшей щетиной коже, покатилась крупная, мужицкая слеза.
Я сидела рядом на корточках, держала в руках стетоскоп и чувствовала, как у самой дыхание перехватило. Смотрю на Галю - а она замерла. В глазах ее столько боли и столько нежности плеснулось, что словами не передать. Женское сердце ведь всё чует. Она поняла, что перед ней сейчас не просто мужик, а душа голая, израненная, которая последнее свое сокровенное отдает.
Я пульс-то у него щупаю и понимаю - отпускает. Не инфаркт это. Это просто паника, надрыв душевный, когда пружина внутри до предела сжалась и лопнула.
Посмотрела я на них. Илья глаза закрыл, ждет конца. Галя сидит, его руку к своей щеке прижимает.
Я молча встала. Сложила аккуратно аппарат в сумку, защелкнула замочек.
- Семёновна, скорую надо из района вызывать? - испуганно шепчет Галя.
Я усмехнулась про себя.
- Не надо тут скорой, девонька, - говорю тихо. - Тут лекарство другое нужно. Посиди с ним. А я пойду.
И пошла я со двора, калитку за собой осторожно прикрыла. Иду по пыльной дороге домой, солнце печет, а на душе так светло, так радостно! Вот ведь как бывает, думаю. Надо было человеку на край пропасти встать, чтобы страх свой перешагнуть.
На следующий день, к вечеру ближе, сижу я на крылечке, смородину свежую в тазу перебираю. Смотрю - идет Илья. Идет не к моему медпункту, а к дому Галины. Одет в рубашку чистую, волосы приглажены. А в руках у него бидончик небольшой эмалированный. А в нем - лесная земляника. Спелая, крупная. Это ж он, получается, чуть свет поднялся да по росе на дальнюю просеку пошел, чтоб ягодой ее порадовать. Вот оно, настоящее мужицкое ухаживание - без громких слов, а от всего сердца».
Подошел он к ее двору. Потоптался у калитки. А Галина уж на крыльцо вышла. Стоит в легком платье летнем, смотрит на него. Он ей этот бидончик с земляникой протягивает. Что он там сказал - я не слышала, далеко было. Но видела, как Галина улыбнулась светло, заглянула внутрь да так радостно руками всплеснула! Взяла бидончик за дужку осторожно, а вторую руку Илье протянула. И пошли они рядышком по тропинке, в сторону реки, где ивы над водой склонились.
Смотрю я им вслед и думаю: сколько же сил люди тратят на страхи свои надуманные. Боятся слово сказать, боятся смешными показаться. А ведь жизнь-то одна, пройдет и не заметишь. И неважно, сколько тебе лет - двадцать или пятьдесят. Сердце-то, оно календаря не знает. Оно стучит, пока любить может.
С тех пор год прошел.
Как-то недавно шла я мимо их дворов. Заборов между ними больше нет, снесли его начисто. Во дворе стружкой пахнет - Илья там баню новую рубит. Сам посвежел, распрямился, по двору ходит хозяином. Уж не сутулится больше.
Тетя Нюра на завалинке сидит, на солнышке греется, счастливая, как кошка на печи. А из дома выходит Галина. Идет медленно, бережно, пузо у нее уже круглое, заметное. Несет Илье квас холодный в кружке. Он топор отложил, подошел к ней, обнял осторожно за плечи, в макушку поцеловал.
Вот и думай потом, дорогие мои, когда она, весна эта, настоящая приходит? Может, и в октябре нагрянуть, если окна в доме не заколачивать.
Автор: Валентина Семёновна
