Батюшки, что ж там с Ильей творилось! Я как раз на порог ступила, сумку свою фельдшерскую снимаю, и вижу картину. Илья стоит посреди избы, огромный, плечистый, а лицо - как кумач. Желваки под кожей так и ходят. Он кружку эмалированную в руках сжал, глаза в пол опустил и выскочил из хаты, как ошпаренный, только дверь хлопнула. Спрятался в своей столярке, заперся. До глубокой ночи оттуда визг пилы да стук молотка доносился.
Галина тогда смутилась страшно. Покраснела, глаза опустила, стала торопливо платок поправлять.
- Вы, Анна Васильевна, не говорите так, - тихо ответила она. - Илья человек хороший, да только мне не до сватовства. Да и ему, вижу, неловко.
С того дня Илья совсем покой потерял. Он стал от Галины прятаться. Увидит, что она во двор вышла белье вешать, - тут же за сарай шмыгнет. А сам, по ночам, когда всё село спит, сидел на крылечке и на ее темные окна смотрел.
Я-то всё примечала. Зайду к ним проведать тетю Нюру, смотрю - Илья побрился чисто-начисто. Рубашку клетчатую новую надел, ту, что лет пять в шкафу лежала. От него стружкой пахнет, смолой и, Боже ты мой, одеколоном! А глаза всё такие же - пугливые, как у мальчишки, который стекло разбил.
Галина тоже не слепая была. Видела, как мужик мается. И решила она всё по-своему, по-женски мудро рассудить. Думала, как лучше сделать, чтобы напряжение это снять, чтобы жили по-соседски мирно.
День тогда стоял жаркий, душный. Илья у забора общего возился, штакетник поправлял. Рубанок в руках ходит: вжик-вжик, стружка желтая на землю падает, пахнет деревом нагретым.
Тут Галина выходит со своего двора. Подошла к забору, оперлась на него белыми руками. Илья как ее увидел, рубанок выронил, замер.
- Илья, - говорит Галина тихо так, спокойно. - Давай мы с тобой поговорим.
Илья стоит, ни жив ни мертв. Горло пересохло, только кивнул.
- Ты на мать не серчай, - продолжила она, глядя ему прямо в глаза. - Она добра тебе желает. Но мы же с тобой взрослые люди. Понимаем всё. Давай мы эти её сватовские речи забудем, будто их и не было. Будем просто соседями добрыми. Чтоб тебе не прятаться от меня, чтоб неловкости не было. Не бери в голову, Илья.
Галина хотела как лучше. Хотела его от стыда освободить. А для Ильи эти слова прозвучали как приговор. Как крышка гроба, которая захлопнулась над его тайной, робкой, только что народившейся мечтой.
Он понял это так: «Ты мне не нужен. Ты старый, смешной бобыль, не строй иллюзий».
И тут с мужиком что-то страшное сделалось.
Я как раз на огороде у себя грядки полола, слышу - кричят. Голос Галины, звонкий, полный ужаса:
- Семёновна! Валентина Семёновна! Беда!
Сердце у меня в пятки ушло. Бросила тяпку, руки о подол вытерла, схватила свою потертую сумку - и бегом через улицу.
Влетаю к ним во двор. Картина страшная. Илья сидит на бревне у поленницы, согнулся в три погибели, рубашку на груди рвет, пуговицы так и полетели в траву. Лицо серое, как зола, губы синие. Дышит так, будто воздух через силу глотает, с хрипом. Галина рядом на коленях в пыли стоит, его за плечи держит, сама белее мела.
- Ой, Семёновна, помирает! Сердце! - плачет Галина.
Я подскочила. Пахнет потом, страхом и свежей стружкой. Достаю аппарат, манжету ему на здоровенную ручищу натягиваю. Груша в руках шипит. Слушаю. Батюшки! Давление подскочило так, что стрелка бьется, пульс колотится, как птица пойманная.
- Ну-ка, Галя, быстро в хату за водой! - командую.
Сама капли сердечные накапала в мензурку. Илья руки мои трясущиеся перехватил, выпил. Смотрит на меня глазами мутными, полными тоски смертной.
- Всё, Семёновна... - хрипит. - Отмаялся я.
Тут Галя выбегает, ковшик с водой несет. Руки у нее дрожат, вода расплескивается на сухую землю.
Илья перевел взгляд на нее. И вдруг, знаете, дорогие мои, с ним что-то произошло. То ли он и правда поверил, что сейчас Богу душу отдаст, то ли плотина внутри рухнула, которую он сорок лет строил. Но пропал вдруг тот забитый, стеснительный мужик. Остался только человек на краю.
