ПОЗДНЯЯ ВЕСНА
Жил у нас Илья. Мужик - золото, работящий, не пьющий. Ему тогда только-только пятый десяток перевалил, а посмотришь на него - ну чистый дед. Спина сутулая, взгляд вечно в землю прячет, ходит тихо, словно извиняется, что место на земле занимает.
Жил он в старой крепкой избе-пятистенке со своей матерью, тетей Нюрой. Тете Нюре тогда уж восемьдесят стукнуло. Женщина она была хорошая, но хворала часто, ноги совсем не слушались, вот и сидела целыми днями на печи да у окошка.
Старшие-то братья Ильи давно из села уехали. Осели где-то далеко, семьи завели, дома отстроили. К матери раз в пятилетку наведывались. Знаете, как оно бывает? Знают, что младший при матери остался, значит, тылы прикрыты. Илья и дров наколет, и печь истопит, и хлеба в сельпо купит, и ко мне, если что, среди ночи постучит.
Сам он по молодости, ох, какой видный был парень! Статный, плечистый, взгляд ясный - девки глаз с него не сводили, румянцем заливались, если мимо пройдет да улыбнется. Да только отгулял он свое быстро. Не до любви стало. Мать всё хворала, всё за сердце держалась да вздыхала: «Илюша, сыночек, не бросай ты меня одну, пропаду ведь»
Он и не бросил. Ни разу братьев не упрекнул. В избе у них всегда чистота была, как в операционной. Илья сам и полы намывал, и половики стирал в реке, и борщи такие варил, что не всякая хозяйка сумеет. Только вот личной жизни у мужика не случилось. Какая уж тут любовь, когда каждый шаг материнским охом меряется?
С годами Илья совсем в себя ушел. Облысел рано, руки от работы да топора огрубели, стали как кора дубовая. Если кто из женщин сельских и пытался с ним заговорить, он краснел густо, до самых ушей, отворачивался и бормотал что-то под нос. «Куда мне, - говорил он мне как-то, когда я тете Нюре давление приходила мерить. - Я уж, Семёновна, бобылем доживу. Свой век отцвел, не начавшись. Мое дело теперь - за мамкой доглядеть».
Смотрю я на него, бывало, и аж сердце от жалости щемит. Хороший ведь мужик, теплый, настоящий. А глаза пустые, словно колодец пересохший.
Но Господь-то, он всё видит. И если кому счастье положено, оно и через закрытую калитку проберется.
Пустовал у них по соседству дом старый, бабки Маши покойной. И вот по весне, как только снег сошел и земля влагой задышала, приехала в тот дом новая хозяйка. Галина. Женщина видная, статная, лет сорока с небольшим. Вдова. Похоронила мужа, горе свое отплакала, да и решила жизнь с чистого листа начать в нашей тишине. Устроилась она к нам на ферму.
Ох, и закипела же работа в соседнем дворе! Галина, как весенний ветер, всё вокруг себя в чувство приводить стала. Смотрю, бывало, иду мимо: она в платочке цветастом окна намывает, старые рамы скоблит, наличники краской свежей подновляет. А перед домом, где бурьян стоял, клумбы разбила, герань да золотые шары высадила.
И всё это с улыбкой, с добрым словом. Идет по селу - со всеми поздоровается, у стариков про здоровье спросит. Вся деревня в нее мигом влюбилась.
Тетя Нюра с печи в окно на соседский двор смотрела и всё вздыхала. А потом, видать, совесть в ней проснулась. Поняла старушка, что жизнь-то к закату клонится, а сын один как перст останется.
И начала тетя Нюра свою политику вести. Заболела как-то поясница у нее, так она Илью за мной послала, а сама Галину через забор окликнула, попросила на чай зайти. Галина, душа добрая, конечно зашла. Тетя Нюра ее за стол, самовар поставила, варенье из погреба достала.
И давай Илью нахваливать.
- Ты, Галочка, посмотри на Илюшу моего, - пела старушка, когда Илья извиняющимся шагом на кухню зашел. - Руки золотые! Не пьет, не курит, по хозяйству лучше любой бабы управляется. А что молчун, так это от скромности. Ему бы жену хорошую, душевную... Вот как ты, Галочка. Я ведь старая, помру скоро, на кого ж он останется?
