Как раз перед Новым годом так плохо мне было, я верёвку нашёл возле мусорки, решил повеситься. Шёл и искал подвал открытый или думал ночи дождаться, на дереве вздёрнуться. Ну кому я нужен? А тут она... — у мужчины на глазах блеснули слёзы — Не знаю, как вышло, но она меня сыном назвала и к себе увела.
Я не помню, чтобы родная мать меня сыночком звала. А чтобы ради меня завтрак кто-то готовил, того вообще никогда в помине не было. Всю жизнь я как сорняк сам по себе живу, а тут она...мама. Я её по-другому звать-то не могу.
Знаю, что плохо поступаю, но ничего поделать не могу. Каждый раз говорю себе: всё завтра я уйду. А проснусь, она мне чаю нальёт, по голове погладит, маслом хлеб намажет, у меня сил нет уйти. А она «сынок, сыночек, как хорошо, что ты дома.» Меня так никто никогда не ждал и не любил. Вот и вся история.
Зоя с мужем переглянулись, а мужчина продолжил:
— Вы меня в полицию не сдавайте, я не вор, не обманщик. Обещаю, скоро уйду. Скажу, что в командировку отправляют. Мама просит, чтобы я её в поликлинику отвёл после праздников. Вот свожу, а потом уйду. Тяжело ей самой ходить, да и вдруг дорогу забудет.
— Ты пока оставайся с ней. Я гляжу, ожила она, и мне не так тревожно. Но гляди, я здесь давно живу, участкового знаю, ежели что сразу ему позвоню, он тебя вмиг выкинет. И заходить я к вам буду постоянно. Смотри, если что замечу! — погрозила она узловатым пальцем.
— Нет, я не вор, не обманщик, — повторил мужчина.
— Тебе лет-то сколько?
— 30.
— Молодой совсем. А чего не женатый?
— Работал много, особо некогда было с девушками гулять. Девчонки ведь не хотят по углам ютиться. Вот думал, куплю побольше квартиру, вот хоть однокомнатную в хрущёвке, да начну жену искать. Но вон как вышло...
— Понятно.
Кончилась зима, а мужчина так и жил с Надеждой Андреевной. Водил её в поликлинику, ходил за продуктами, мыл в квартире полы, вручную стирал бельё.
После майских праздников он встретился с Зоей возле подъезда.
— Алексей, ты говорил, что на сантехника учился?
— У нас в доме сантехник уволился, он наш и ещё два дома обслуживал. Зарплата маленькая, да шабашки, говорят, есть. Жильцы часто просят, то смеситель поменять, то унитаз. Пойдёшь?
— Пойду! Только, — он перешёл на шёпот — у меня документов нет.
— Свои имя-фамилию помнишь?
— Конечно!
— Я с зятем поговорю, он в таких вещах разбирается. Если надо, в долг денег дам, с зарплаты отдашь.
— Спасибо вам!
— И тебе спасибо, сынок. Не верила я тебе, но вижу честный ты человек, и вижу как о Наде заботишься. Она разговаривать с нами, соседями, начала. Смеётся, а после смерти сына как ходячий мертвяк ходила. И поправилась маленько. Не мне судить но, кажется, в поговорке: горькая правда лучше сладкой лжи, есть исключения. Уж лучше пусть Надя счастливой будет, и так радости в жизни не видела, хоть сейчас поживёт.
— Да. И я с ней счастлив. Но работать хочу, руки чешутся. И стыдно на её шее сидеть.
— Конечно! Да у тебя, сынок, жизнь только началась. Молодой ты ещё, всё успеешь. А за Надю спасибо, душа радуется глядя на неё.
В мае, Надежда Андреевна спросила за завтраком:
— Сынок, ты работаешь сегодня?
— До обеда потом дел нет.
— Давай на кладбище съездим, отца проведаем, а то родительское уже прошло мы так и не были.
После обеда они стояли возле старой, некрашеной ограды. Мужчина привёз с собой инструменты и щёткой почистил прутья, повыдергал траву с холмика, протёр тряпкой надгробие. Соорудил ей из куртки валик и усадил на него Надежду Андреевну.
— Хороший всё-таки у тебя папка был, — начала она.
— Ага.
— Жалко, что пил. Если бы не этот змий проклятый, жили бы хорошо. Помнишь, какие красивые вещи он делал? Как двери резные поставил?
— Помню.
— Эх, всё водка проклятая. Ты обещай, Алёшка, не пить никогда.
— Обещаю, мам, я же и не пью.
— Ты у меня молодец! — она протянула к нему руку, он помог встать, — А пойдём к сыну моему на могилу сходим! Тут рядом.
