Сухонькая старушка в старом, как она сама, пальто стояла возле подъезда на холодном ноябрьском ветру. На голове небрежно сдвинутый набок цветастый вязаный берет, не прикрывающий седых волос. Пальто застёгнуто неправильно, потому одна половина оказалась длиннее другой.
Старушка всматривалась в лица проходящих мимо мужчин и некоторых брала за локоть замёрзшими пальцами:
— Алёшка, сынок...
Но ни в одном из них не узнала сына. «Эх, опять на заводе задержали, — вздыхала она — А ведь я пирожков напекла. С повидлом, как он любит. Остынут, покуда он вернётся»
— Надежда Андреевна, здравствуй! — подошла к ней женщина. Тоже пожилая, но заметно моложе: лет 15 их наверняка разделяло.
— Зоюшка, здравствуй. Вот Алёшку вышла встретить, а похоже на заводе задерживают.
— Понятно, Надюша, пойдём в квартиру, темно уже.
— Чем это у тебя пахнет, Надежда Андреевна? Горит что-то!
— А батюшки, сгорели мои пирожки! — всхлипнула старушка, — Чем же я Алёшку угощать буду?
Когда Зоя переехала сюда с мужем, Надежда Андреевна уже жила здесь.
Жила она с мужем Николаем и сыном Алексеем, которого называла Алёшка. Ни разу не слышала Зоя, чтобы звали его Алексеем, только Алёшка. Николай муж Нади — человек с золотыми руками, можно сказать, деревянного дела гений. Но как многие русские гении страдал алкоголизмом.
Лет 15 было Алексею, когда Николай ушёл в мир иной, не без помощи водки, конечно. Все соседи думали, что они сейчас вздохнут с облегчением, но Алёша дорос до тяжёлого подросткового возраста и начал шалить: начал курить, выпивать, связался с дурной компанией. Кое-как поступил в училище, но нормально не учился, много прогуливал, а потом и вовсе загремел в тюрьму за кражу.
Надя оптимизма не растеряла, всё ждала его, таскала на свиданки тяжёлые сумки, рассказывала, что сын обещает вернуться и жить нормальной жизнью.
Алексей вышел, и честно пытался вырулить на ровную жизненную дорогу, но как и отца губила его тяга к алкоголю.
И вот отпраздновав сорокалетний юбилей, Алексей отправился вслед за отцом. Наде в тот год исполнилось 68, она постарела лет на 10 сразу. Жизнь её потеряла всякий смысл, внуков ждать ниоткуда, сына нет. Года три она сидела дома, выходила только в магазин, если встретит соседок на лавочке, то посидит с ними, поговорит, но ни к кому не заходит сама, к себе не зовёт. Прежней оптимистичной Надежды Андреевны уже не было, потух огонёк внутри неё.
А в последний год стала чудить: выйдет к подъезду и ждёт сына с завода — это его последнее место работы было. Не дождавшись, Надежда Андреевна уходила, вздыхая, что сына оставили в ночную смену. Стала она совсем неряшливой, забывчивой. Иной раз здраво рассуждала Надежда Андреевна, говорила о сыне в прошедшем времени, держала в руках старые фотографии и вздыхала. Но спустя месяц-другой опять выходила встречать его со смены.
Вот и сегодня положила старушка сетку на скамейку и привычно всматриваясь в мужчин, стала ждать.
— Алёшка, — потянула за рукав проходящего мимо мужчину.
— А-а-а-а? — на неё смотрела пара испуганных глаз.
— Сыночек, ты?
— Я, — прохрипел мужчина.
— Ой, дождалась! Я вот за горошком и колбасой ходила, оливье хочу сделать к столу. Вот радость, что ты вернулся! Устал?
— Ага.
— Ну, пойдём домой, — она ухватилась за рукав пуховика и потянула к дверям.
— Чего вздыхаешь? — хлопотала старушка, — Похудел-то как, совсем себя не бережёшь себя на заводе этом. Устал?
— Устал.
— Ну давай чай попьём, я тебе постелю, и спать ложись сразу.
— Ага.
Выпили чаю, Надежда Андреевна всё говорила и говорила, рассказала «сыну» последние новости, подливала кипяток, угощала сладостями. Мужчина слушал, прихлёбывая горячий чай. Смотрел на старушку испуганными глазами, в которых горел маленький огонёк надежды.
— Ой, заболтала совсем тебя, сынок. Ты же со смены, устал. Давай-ка ложись спать. В шкафу возьми одежду, я постирала всё.
— Хорошо...мама, — прошептал он.
