Это было в день свадьбы Лиды-почтальонши. Ох, что за свадьба… Не свадьба, а горе горькое. Вся деревня собралась у сельсовета не радоваться, а судить. Стоит Лида наша, тоненькая, как былинка, в простеньком белом платье, что сама сшила. Лицо бледное, только глаза огромные, испуганные, но упрямые. А рядом с ней - жених, Степан.
Степана у нас за глаза звали «Каторжником». Вернулся он за год до того из мест не столь отдаленных. За что сидел - толком никто не знал, но слухи ходили один страшнее другого. Высокий, угрюмый, немногословный, со шрамом через всю щеку. Мужики с ним здоровались сквозь зубы, бабы детей от него прятали, а собаки, завидев его, поджимали хвосты. Он поселился на отшибе, в дедовской развалюхе, и жил бобылем, нанимался на самую тяжелую работу, за которую никто браться не хотел.
И вот за этого-то человека и выходила замуж наша тихая Лида, сирота, которую тетка вырастила.
Когда председательша их расписала и сказала свое казенное: «Можете поздравить молодых», - в толпе никто и не шелохнулся. Гробовая тишина стояла, слышно было, как ворона на тополе каркнула.
И в этой тишине вперед вышел Лидин двоюродный брат, Пашка. Он её после смерти родителей за младшую сестру считал. Подошел, в упор на нее посмотрел взглядом ледяным и прошипел так, чтобы все слышали:
- Не сестра ты мне больше. С этого дня нет у меня сестры. Спуталась не пойми с кем, род свой опозорила. Чтоб ноги твоей в моем доме не было!
Сказал, плюнул на землю у Степиных ног и пошел прочь, рассекая толпу, как ледокол. А за ним и тетка, поджав губы, потянулась.
Лида стояла, не шелохнувшись, только по щеке медленно ползла одна-единственная слеза. Она её даже не вытерла. Степан глянул на Пашку волком, желваки заходили под щетиной, руки сжал в кулаки. Я думала - кинется. Но он вместо этого посмотрел на Лиду, осторожно, будто боясь сломать, взял её за руку и тихо сказал:
- Пойдем домой, Лида.
И они пошли. Вдвоем, против всей деревни. Он - высокий и мрачный, она - хрупкая, в своем белом платьице. А им в спину летел ядовитый шепот и презрительные взгляды. У меня тогда, знаете ли, сердце сжалось так, что дышать стало трудно. Смотрю я на них, молодых, и думаю: «Господи, сколько же им силы понадобится, чтобы выстоять против всех…»
А началось-то всё, как водится, с малого. Лида разносила почту. Тихая, незаметная девушка, вся в себе. И вот как-то осенью, в самую слякоть, на нее напала стая бродячих собак у околицы. Она закричала, выронила тяжелую сумку, письма по грязи разлетелись. И тут, откуда ни возьмись, появился Степан. Он не кричал, не махал палкой. Он просто шагнул к вожаку, огромному лохматому псу, и что-то сказал ему. Тихо, глухо. И тот, верите ли, поджал хвост и попятился, а за ним и вся свора.
Степан молча собрал размокшие конверты, отряхнул, как мог, и протянул Лиде. Она подняла на него заплаканные глаза и прошептала: «Спасибо». А он только хмыкнул, отвернулся и пошел своей дорогой.
С того дня она стала на него смотреть иначе. Не со страхом, как все, а с любопытством. Стала замечать то, чего другие видеть не хотели. Как он старой бабке Марье, у которой сын в городе сгинул, поправил покосившийся забор. Молча, без просьб. Пришел, за день все сделал и ушел. Как вытащил из речки чужого теленка, который по глупости туда свалился. Как подобрал замерзающего котенка и за пазухой домой унес.
Он делал это всё украдкой, будто стыдясь своей доброты. А Лида видела. И сердце её, тихое и одинокое, потянулось к его такой же израненной и одинокой душе.
Они стали встречаться у дальнего родника, когда уже темнело. Он всё больше молчал, а она рассказывала ему про свои нехитрые новости. Он слушал, и суровое лицо его теплело. Однажды он принес ей цветок - дикую орхидею, что на болотах растет, куда и ходить-то страшно. И тогда она поняла, что пропала.
Когда она объявила родне, что замуж за Степана идет, крику было… Тетка в слезы, брат грозился его покалечить. А она стояла на своем, как тот солдатик оловянный. «Он хороший, - твердила одно. - Вы его просто не знаете».
