Потому что если честно посмотреть, видно страшное: человека можно не бить, не выгонять, не оскорблять, даже суп ему носить и таблетки раскладывать по коробочкам — и при этом медленно, аккуратно, почти нежно вынуть из его жизни право быть собой. Не со зла даже. Из заботы. Из страха. Из удобства. Из привычки считать, что старость — это когда за тебя уже всё решили.
Через неделю я снова увидел Семёна Ильича на рынке.
Он стоял там же, только уже не в стороне, а у самого молочного ряда. Перед ним было три бутылки молока, банка сметаны и домашний сыр в чистой марле. Луша жевала капустный лист и выглядела человеком, то есть козой, которая знает себе цену. На шее у неё была новая синяя лента.
— Торговля идёт? — спросил я.
— Да не очень, — сказал он. — Но я и не ради торговли.
— А ради чего?
Он оглядел рынок — шумный, дурной, живой — и улыбнулся так, как улыбаются люди, которые не всё вернули, но хоть что-то отстояли.
— Ради того, Пётр, чтобы не сидеть дома там, где мне уже всё время говорят, как правильно доживать.
Потом подумал и добавил:
— И ради неё, конечно. Она дома скучает. У неё характер.
Луша в этот момент попыталась сожрать угол моего пакета с курагой, и я не стал спорить. Некоторые права, видимо, действительно нельзя отнимать.
С тех пор, когда я вижу, как кто-то хихикает над чужой странностью, мне всё чаще хочется спросить не “что тут смешного?”, а “а вы уверены, что человек смешной — а не просто последний живой в собственной жизни?”
Потому что старость — это не когда дрожат руки и болит спина. Это, наверное, когда вокруг тебя собираются любящие люди и начинают так старательно тебя беречь, что от тебя самого остаётся только расписание.
И если у человека в этот момент остаётся хотя бы одна коза, один рынок, одна упрямая привычка, один путь, по которому он может идти сам — дай бог, чтобы никто не догадался назвать это глупостью.
Автор: Пётр Фролов | Ветеринар
