— Они думают, это просто блажь, — сказал он. — Ну дед чудит. С козой ходит. Ладно. Перетерпим. А я, может, только поэтому утром ещё встаю не как табуретка.
Тут к нам и подошёл его сын.
Я его не заметил сначала, а вот Луша заметила. Уши назад, голова вверх, и такой тяжёлый козий взгляд, каким обычно награждают людей, слишком уверенных в собственной правоте.
Сын был мужчина лет пятидесяти, крепкий, выбритый, злой от того, что его застали в неудобной роли.
— Опять? — сказал он отцу, не здороваясь. — Я же просил не устраивать это на весь посёлок.
“Это” — он сказал, имея в виду не рынок. Не козу. Не поездку. Он сказал “это” так, как говорят о чужом позоре, который мешает тебе выглядеть приличным.
— Я приехал на рынок, — спокойно ответил Семён Ильич.
— С козой! В центр! Люди фоткают, в чат скидывают! Ты понимаешь, как это выглядит?
Я, честно говоря, всегда любил эту формулировку — “как это выглядит”. В ней обычно прячется всё самое некрасивое. Не “как тебе”, не “как ты живёшь”, не “что ты чувствуешь”, а “как это выглядит”. То есть реальность уже не важна. Важна картинка, перед которой кто-то боится потерять лицо.
— А как должно выглядеть? — спросил дед.
Сын выдохнул, как человек, у которого и так вся жизнь непростая, а тут ещё отец решил быть не мебелью.
— Нормально должно выглядеть. По-человечески. Не как… балаган.
И вот тут Семён Ильич впервые за всё время не отвёл глаза.
Он даже голос не повысил. Просто выпрямился чуть сильнее, взял верёвку покороче и сказал так, что слышно стало даже продавщице рыбы, которая обычно слышит только деньги.
— По-человечески — это когда у человека спрашивают, как он хочет жить. А не когда у него по одному отнимают всё, чем он жил. Лодку — нельзя. Баню — нельзя. Мастерскую — нельзя. На кладбище — по расписанию. Деньги — через вас. Дом — с советом. Чай — без сахара. Соль — нельзя. Нож — опасно. Самому ехать — стыдно. А коза вам чем мешает? Тем, что я с ней ещё сам могу?
Сын покраснел. Не от стыда даже. От злости, которую испытывают люди, когда их забота вдруг перестаёт выглядеть благородно.
— Мы о тебе думаем! — резко сказал он.
— Нет, — ответил дед. — Вы думаете, как вам спокойнее. Это другое.
На рынке стало совсем тихо. Даже те, кто недавно ржал, теперь делали вид, что рассматривают редиску с философским интересом.
Сын дёрнул щекой, посмотрел на меня — то ли в поисках союзника, то ли наоборот, как на свидетеля, которого лучше бы здесь не было.
— Доктор, ну хоть вы скажите, ему в его возрасте это надо?
Я не люблю, когда меня зовут в семейные войны как нотариуса здравого смысла. Но тут уж деваться было некуда.
— В его возрасте, — сказал я, — человеку особенно надо, чтобы у него не отбирали последнее, что делает его не пациентом, не проблемой и не приложением к детям. А коза, между прочим, здоровее многих людей, которые сейчас здесь советы раздают.
Кто-то хмыкнул. Кто-то даже усмехнулся. Но уже не над дедом.
Сын постоял ещё секунду, будто внутри него шло что-то неприятное, вязкое, старое. Потом махнул рукой и сказал:
— Делайте что хотите.
И ушёл.
Вот эта фраза — “делайте что хотите” — в устах близких иногда звучит почти как капитуляция. Не великодушная, не добрая. Но всё-таки капитуляция. Потому что дальше человеку либо снова запрещать, либо впервые признать, что он не чемодан.
Семён Ильич не выглядел победителем. Он выглядел уставшим. Очень. Как будто не спорил сейчас, а тащил мешок с цементом в гору.
Луша ткнулась ему в бок.
— Видали? — сказал он ей вполголоса. — Опять ты меня в люди вывела.
И вот тогда я неожиданно понял, почему люди сначала смеялись. Не только потому, что у нас любят всё необычное превратить в балаган. А потому что дед с козой — это слишком неудобная картинка. Она очень быстро становится не про козу.
