— Это последняя вещь в моей жизни, которую мне ещё не запретили.
Вот после таких фраз рынок вдруг становится тихим, даже если вокруг продолжают орать про свежую зелень по акции.
Я, конечно, не сразу полез в душу. Мы с ним сначала о козе поговорили — о сене, о зерне, о том, как она зимой капризничала и не хотела пить холодную воду. Потом я купил у соседней бабки два пирожка с капустой, и мы отошли к забору, где всегда чуть меньше шума и чуть больше правды. Луша тут же решила, что пирожки тоже входят в круг её законных интересов, и стала смотреть так укоризненно, словно я отнимаю у неё детство.
Деда звали Семён Ильич.
Раньше у него был дом на краю посёлка, огород, мастерская, лодка, баня, две яблони и привычка всё делать самому. Из тех людей, которые не потому самостоятельные, что гордые, а потому что иначе не умеют. В молодости такие мужики не произносили длинных речей о достоинстве. Они просто молча чинили крышу, точили нож, сажали картошку и считали, что этого достаточно, чтобы оставаться человеком.
Потом умерла жена.
Потом зимой он поскользнулся у крыльца и сломал руку.
Потом приехали дети.
Вот это “потом приехали дети” у нас почему-то часто звучит как “потом началась новая власть”.
Сначала всё было правильно. Забота, лекарства, еда по часам, “пап, ты не поднимай тяжёлое”, “пап, ты не топи печь один”, “пап, мы лучше ключ заберём, мало ли что”, “пап, не надо тебе на автобусе”, “пап, зачем тебе нож такой острый”, “пап, мы с карточки сами снимем”, “пап, не надо тебе на кладбище одному”, “пап, ты только скажи, если что нужно”.
Он даже улыбнулся, когда рассказывал.
— Сначала, Пётр, всё как будто от любви. А потом смотришь — любви уже не слышно, а распоряжений всё больше.
Оказалось, ему постепенно запретили всё, из чего состоял его день.
Запретили пилить дрова — опасно.
Запретили баню топить — забудешь заслонку.
Запретили на лодку ходить — возраст.
Запретили в мастерской возиться — инструмент острый.
Запретили на велосипеде ездить — упадёшь.
Запретили картошку самому сажать — тяжело.
Даже на рынок запретили одному ездить — “люди смотрят, пап, ну что ты там забыл?”
А потом, как это бывает в семьях с хорошими намерениями и плохими границами, ему начали запрещать не опасное, а живое.
Сидеть допоздна на лавке с соседом — простынешь.
Отдавать соседским детям яблоки — самим мало.
Ходить к реке — далеко.
Покупать себе что-то без совета — зачем тебе.
Пить крепкий чай на ночь — давление.
Есть солёные огурцы — возраст.
Держать деньги в кармане — потеряешь.
Оставаться одному в доме — тревожно.
— И вот, — сказал он, глядя на Лушу, — я однажды понял, что мне уже не объясняют, как беречься. Мне просто объясняют, как мне теперь жить. А это, доктор, не одно и то же.
Козу он завёл после смерти жены. Не потому, что внезапно стал большим любителем козьей романтики. Просто его Мария всю жизнь хотела козу, а он отмахивался: “Да куда нам, хлопот полно”. Потом Марии не стало. Дом сделался слишком тихим. Дети стали чаще приезжать с полезными советами. И в один мартовский день Семён Ильич взял и купил козлёнка у знакомого.
— Назло? — спросил я.
— Нет, — сказал он. — От отчаяния. Назло — это когда силы есть. А у меня просто в доме стало пусто так, что слышно было, как я старею.
Луша выросла вредная, умная и преданная, как некоторые женщины из хороших романов. Ходила за ним хвостом, орала под окном, если он долго не выходил, бодала калитку, если её запирали отдельно, и однажды съела у снохи пакет с какими-то диетическими хлебцами, за что лично от меня заслужила определённое уважение.
Дети козу не любили. Сын говорил, что это цирк. Сноха — что воняет и стыдно перед людьми. Внуки сначала смеялись, потом привыкли, потом начали снимать видео. Только запретить козу пока не получалось. Потому что коза жила не в телефоне, не в телевизоре и не в его фантазиях. Она была настоящая. Её надо было кормить, поить, выводить. Пока у старика была коза, его трудно было окончательно списать в раздел “беречь и не трогать”.
