Субботний рынок у нас живёт по своим законам. Там ещё с семи утра воздух уже такой, будто в нём одновременно жарили семечки, спорили о политике, ругали зятьёв, продавали укроп пучками и вспоминали, что творог раньше был честнее. Там всё звучит громче, чем в обычной жизни. Даже молчание. Особенно молчание.
Я туда приехал не за романтикой, а за банальной деревенской прозой: мне нужен был хороший овёс для одной старой лошади, которую хозяин любил больше, чем родню, и курага для соседки тёти Нины, потому что она, как всякий человек с характером, доверяла моему вкусу в сухофруктах больше, чем своему сыну в деньгах.
И вот посреди этого привычного базарного шума стоял дед с козой.
Не “мужчина с хозяйством”, не “фермер”, не “животновод”, а именно дед с козой — так его уже окрестили все окрестные языки, которые у нас, как известно, работают бодрее любого радио. Дед был худой, прямой, в старом сером пальто, застёгнутом не на ту пуговицу, и в шапке, которая видела, кажется, ещё дефицит сахара, купоны, перестройку и все людские разочарования по дороге. А рядом стояла белая коза. Небольшая, аккуратная, с умными жёлтыми глазами и красной ленточкой на шее, будто её не на рынок привели, а на какой-то нелепый сельский бал.
Коза вела себя лучше половины присутствующих. Молча стояла, иногда трогала губами дедов рукав и смотрела на людей тем особенным козьим взглядом, в котором всегда есть ощущение, что она про вас всё поняла и осталась невысокого мнения.
А люди смеялись.
— Глянь, Петрович, жену новую привёл! — крикнул кто-то из мясного ряда.
— Да не, это его социальный работник! — подхватила тётка с носками.
— Сейчас ещё билет купит и в цирк пойдёт! — засмеялся парень у палатки с китайскими термосами.
Смех был не злобный в чистом виде. Такой, знаете, бытовой, народный, с душком. Когда человеку вроде бы не желают беды, но с удовольствием превращают его в пятиминутное развлечение между картошкой и куриными шеями.
Дед не огрызался. Даже не краснел. Только крепче сжал верёвку и поправил козе ленточку так бережно, будто у него в руках была не верёвка, а чужое доверие.
Я почему-то сразу остановился.
В моей работе есть привычка: когда все смотрят на сцену, я автоматически смотрю на того, кто в ней лишний. Не на того, кто громче, а на того, кто меньше защищён. На собаку, которую тянут за поводок. На кошку, у которой от страха зрачки как монеты. На старика, которого уже назначили смешным, не спросив его согласия.
Я подошёл ближе. Коза была ухоженная. Копыта подрезаны, шерсть чистая, глаза ясные, брюхо мягкое, не вздутое. Не замученная, не голодная, не “с авось как”. Видно было: за ней смотрят не для галочки.
— Здравствуйте, — говорю. — Хорошая у вас барышня.
Дед поднял глаза. У него было лицо человека, который давно отучился ждать вежливости, но всё ещё каждый раз удивляется, когда она вдруг случается.
— Здравствуйте, доктор, — сказал он. — А я вас знаю. Вы Пётр. По собакам, кошкам… и вообще.
— И вообще тоже иногда, — сказал я. — Козу как зовут?
— Луша.
Коза, услышав имя, качнула головой и ткнулась мне в карман. То ли приветствовала, то ли уже искала взятку.
— За продажей пришли? — спросил я.
Он тихо усмехнулся.
— Нет. Не продаётся.
Это было сказано так, будто он не мне ответил, а всему миру заранее.
Сзади снова хихикнули.
— Дед, а ты ей ещё серёжки купи!
— И коляску!
— И аккаунт заведи!
Я обернулся. Там ржали двое молодых лбов, у которых в жизни, видимо, всё было настолько гладко, что единственной доступной формой самоутверждения оставался пенсионер с козой. Хотел я им сказать что-нибудь умное, но умное в таких случаях обычно бесполезно. Для некоторых людей чужое унижение — это семечки: пока не закончится кулёк, не успокоятся.
Дед всё так же смотрел не на них, а на козу.
— Часто смеются? — спросил я.
Он пожал плечами.
— Да пускай. Людям же надо чем-то заниматься.
А потом сказал ту фразу, после которой внутри у меня всё как-то нехорошо осело.
Очень спокойно, почти буднично, словно речь шла о погоде:
