Словно заслонка внутри упала. Словно отцовский ремень снова свистнул над ухом. Не смог. На глазах у всей деревни, на глазах у жены, которая тридцать лет ждала.
И тогда Лида его спасла. Как всегда спасала. Она вскочила, засмеялась громко, неестественно.
- Ох, молодежь! Нашли о чем спрашивать! Батя у нас не по словам, а по делам мастер! Вон какое крыльцо отгрохал! Давайте лучше за его золотые руки выпьем!
И все разом выдохнули, зашумели, зазвенели рюмками. Праздник покатился дальше, но что-то в нем надломилось. Я смотрела на Лиду - она улыбалась, подливала гостям квасу, а в глазах у нее была такая смертная тоска, что у меня у самой сердце в пятки ушло.
После той свадьбы в их доме поселилась другая тишина. Не привычная, ивановская, а чужая, холодная. Лида делала все как обычно: и щи варила, и рубахи стирала. Но молча. Она перестала с ним говорить. Не ругалась, не кричала - просто молчала. И это было страшнее любого крика. Иван ходил чернее тучи. Мастерил что-то в сарае, стучал молотком дотемна, будто хотел этот стук вбить в оглохшую тишину их дома.
А через неделю Лида снова пришла ко мне. Молча села, молча достала из кармана кофты… обычную почтовую открытку. Ту, что у них на почте по три копейки продают. Протянула мне.
Я взяла. На обратной стороне корявым, печатным, будто первоклассник выводил, почерком было написано всего пять слов.
«Лида. Люблю. Прости, язык деревянный».
Я подняла глаза. А она сидела и плакала. Не горько, как раньше, а светло-светло. Слезы текли по щекам, а на губах дрожала улыбка.
- Нашла утром в кармане пальто, - прошептала она. - Всю ночь, видать, не спал, ходил…
Вот так, милые мои. Тридцать лет молчания, целая жизнь… и пять корявых слов на дешевой открытке. Думаете, мало? Нет. Иногда этого бывает достаточно, чтобы растопить лед, который копился годами.
Они не стали вдруг щебетать, как голубки. Иван таким же молчуном и остался. Но что-то изменилось. Я сама видела. Идут они как-то с покоса, Иван впереди с косой на плече, Лида сзади с граблями. И вдруг он остановился, сорвал на обочине синий василек, обернулся и молча протянул ей. Неуклюже так, стесняясь. А она взяла и улыбнулась ему так, как не улыбалась, поди, со своей собственной свадьбы.
А как вы считаете, дорогие мои, правильно ли их сын Митя поступил, что отца при всей деревне вот так в угол загнал? Может, если б не его острый вопрос, так и молчал бы Иван до самой старости? Или нельзя так с родным человеком, нельзя душу при всех выворачивать, даже из благих побуждений.
Автор: Записки сельского фельдшера
